Gwisin

Плоти его не видно, и выступают кости его, которых не было видно. И душа его приближается к могиле и жизнь его — к смертоносным.

— Книга Иова, 33:21–22

      Крупные, тяжёлые капли остервенело забарабанили по стеклу, объявляя о начале очередного затяжного ливня.        Натягивая у порога куртку, Чимин застегнул молнию до самого подбородка.       — Съезжу к себе, заберу кое-какие вещи. Вернусь через несколько часов, до полуночи точно успею.       — Будь осторожен, — ответил я, провожая его до двери. — Дорогу размыло окончательно, колею может повести.       — Не учи отца, — ухмыльнулся брюнет, но тут же посерьёзнел, хлопнув меня по плечу. — Запрись. Скоро буду.       Когда за другом захлопнулась дверь, дом мгновенно оглох. Остался только монотонный гул ливня. Тело ныло, кожа чесалась, и больше всего на свете хотелось содрать с себя строгую рубашку и залезть в горячую воду. Но прежде чем раздеться и помыться, я почти на цыпочках поднялся на второй этаж и тихо заглянул в родительскую спальню.       Гу спал, уткнувшись носом в край одеяла. Кожа на щеках уже не казалась такой прозрачно-серой, как вчера; в ней появился едва заметный, слабый намёк на жизнь.       Опустившись в кресло, долго всматривался в его костлявый профиль. В голове навязчивым набатом стучали строки из Книги Иова.       Намджун вытащил его из могилы? Или, наоборот, заживо в неё закопал?       Разум упрямо отказывался верить в то, что пастор, заменивший мне семью, мог сотворить подобное. Тот самый человек, который учил милосердию...       А ещё миллионные транзакции не дают покоя.       Сейчас вся надежда оставалась на Чимина и детектива Юнги. Если Юнги со своими связями сможет раскопать, на чьё имя зарегистрированы проклятые переводы...       Устало прикрыл глаза, откинувшись на жёсткую спинку кресла. Мысли неотвратимо вернулись к Им Пёнхо и его испуганно округлившимся глазам в кабинете. Знал бу-мокса о деньгах или действительно оставался в неведении? От Пёнхо ничего не добиться без доказательств. Если он соучастник, то до последнего будет водить за нос и отбеливать своё имя.       В пресвитерианской общине утаить такие суммы невозможно, если только ты сам не держишь мешок. Или крыса завелась уже в самой верхушке Нохве? Именно поэтому лицо бу-мокса сегодня перекосило?       Джиха.       Я вспомнил его вежливый, почтительный поклон у дверей ебэдана и блокнот, в который тот усердно строчил тезисы во время проповеди.        «С вашим приездом многое изменилось…» — так он сказал.       В Мугёне каждый прихожанин знает родословную соседа до третьего колена. Здесь чужака вычисляют по первому же звуку, по тому, как он ставит обувь у притвора. И этот парень — абсолютно новый человек в деревне.       Джиха мог появиться в уезде одновременно со мной. Возможно, его подослал совет, но зачем? Данхве и так наступает на пятки.       С головы не шли и пятидесятники. Почему-то я был уверен, что Гу мог быть одним из них и находился в заложниках…       Ответов не было.       Тяжёло вздохнув, я поднялся, плотно прикрыл дверь в спальню и спустился вниз. Пора смыть этот бесконечный, гнетущий день.       Я стоял в тускло освещённой ванной, расстёгивая манжеты рубашки, когда треск разорвал тишину дома. Глухой, раскатистый хлопок.       Не гром.       Слишком сухой, короткий и резкий. Хлопок повторился дважды.       Выстрелы.       Сердце мгновенно подпрыгнуло к самому нёбу, перекрыв кислород.       Выстрелы в лесу у дома? Не успел сделать и шага, как внизу, на первом этаже, бешено затарабанили в массивную входную дверь. Грохот был такой, словно кто-то колотил по дереву палками, умоляя о спасении.       Адреналин ударил в виски. Ринувшись на кухню, на ходу выхватил из шкафчика разделочный нож с широким стальным лезвием. Сжав рукоять побелевшими пальцами, бросился в прихожую. Грохот прекратился так же внезапно, как и начался. Остался только шум воды, льющейся с крыши.       — Кто там?! — крикнул я, сорвавшись на сиплый фальцет, и, не дожидаясь ответа, рванул за ручку, выставив нож перед собой.       Никого.       На залитом дождём крыльце пусто. Только холодные капли летели в лицо, и ветер качал пожелтевшую траву у забора. Туман подъедал границы двора. Ни людей, ни гильз, ни следов.       Паранойя.

      От усталости и недосыпа мозг начал подсовывать слуховые галлюцинации, превращая шум ломающихся под штормом веток в выстрелы.       Хрипло дыша, я заперся и повернулся к лестнице, чтобы подняться обратно, но застыл на месте, едва не выронив нож.       На третьей ступени сверху земер Гу. Он спустился сам. В безразмерной, висящей на плечах футболке, бледный, как призрак в полумраке коридора. Парень неподвижно смотрел прямо на входную дверь огромными, стеклянными глазами.       — Всё нормально... — выдохнул я, пряча лезвие за спину и пытаясь унять дрожь в коленях. — Хотел проверить освещение на крыльце. Иди в кровать.       Юноша медленно, но отчётливо качнул головой из стороны в сторону.       Отрицательно.       Он протянул худую руку вперёд и показал пальцем мимо меня — прямо на маленькое окно кухни, выходившее во внутренний двор.       Сердце сделало кувырок. На мутном от конденсата стекле, подсвеченная слабым уличным фонарём, явственно виднелась грязная, смазанная полоса. Кровавый отпечаток.       — Просто голубь врезался, такое уже бывало, — сказал я, ощутив, как страх шевелится под кожей. — Идём.       Аккуратно взяв за локоть, увёл парня на кухню. Налил в кружку остатки тёплого имбирного отвара и протянул ему. Гу послушно сделал несколько мелких глотков, не сводя с меня своего внимательного, глубокого взгляда.       — Помочь тебе помыться снова?       Он слегка опустил голову.

***

      В ванной по-прежнему пахло сыростью. Когда парень опустился в тёплую воду, его тело заметно расслабилось. Я взял губку, намылил её и принялся осторожно водить по худым лопаткам. Юноша зажмурился, мерно и плавно качаясь в чугунной чаше в такт моим движениям. Из его груди вырвалось монотонное:       — Гу-у-у... Гу-у-у...       Я мягко улыбнулся, продолжая водить тёплой мыльной губкой по его плечам.       — Гу.       Парень вдруг резко замер. Раскачивание прекратилось. Он распахнул глаза, повернул ко мне мокрое лицо и, сжав горло, будто пытаясь протолкнуть застрявшую кость, внезапно добавил:       — К...       Я застыл с мыльной губкой в руке, вглядываясь в его лицо.       — Что?       Юноша снова прикрыл веки, возобновил своё тихое покачивание в тёплой воде и опять протяжно, до мурашек по спине, завыл:       — Гу-у-у-ук... Гу-у-у-ук...

***

      Чимин вернулся через несколько часов, когда вечер окончательно сгустился. Ввалившись в прихожую, он бросил на пол спортивную сумку с вещами.       Я встретил друга в коридоре и, стараясь говорить спокойно, без лишней паники, рассказал о случившемся: и про глухие хлопки вдалеке, и про стук в дверь, и про смазанный бурый след, который Гу разглядел на кухонном окне.       Чимин выслушал молча, нахмурился, а затем решительно направился к выходу. Мы вместе вышли во внутренний двор под утихающие, но всё ещё плотные струи дождя. Чимин подошёл к кухонному окну и внимательно осмотрел стекло. Оно было абсолютно чистым. Ни одного грязного развода.       — Ничего нет, — Чимин приблизился ко мне. — Стекло чистое. Послушай, ты не спал толком двое суток, на ногах перенёс стресс... Мозг в таком состоянии легко может выдать желаемое за действительное. А парень, напуганный не меньше, среагировал на твою же тревогу. Нужно нормально отдохнуть. Завтра я рано утром съезжу в редакцию, передам материалы, оформлю больничный, а потом ты по своим делам. Идёт?       Спорить не хотелось, да и логика Чимина казалась единственным спасением от подступающего безумия.       Если на наружной стороне окна и было что-то, сильные потоки воды вполне могли бесследно смыть кровь за считанные секунды.

***

      Утром проснулся от мягкого, уютного тепла. С серого неба всё ещё накрапывало, но в доме пахло настоящим завтраком. Чимин уже усердно разваривал жидкую овсяную кашу хинчук, которую нашему гостю уже понемногу можно было давать.       Спустился вниз, на ходу потирая лицо ладонями, и сел на стул. Друг обернулся:       — Пастор жив? Как там наш подопечный? Не бродил ночью?       — Нет, спал крепко, — ответил я, принимая кружку с горячим чаем.       На мгновение задумался, вспоминая вечернее купание. — Знаешь... он ведь вчера добавил звук к своему мычанию. Когда помогал ему мыться, сначала тянул «Гу-у-у», а потом вдруг чётко выговорил букву «К». И снова завыл: «Гу-у-ук».       Чимин удивлённо приподнял брови, собираясь ответить, но его взгляд вдруг замер, уставившись во двор. Через залитое водой стекло видно, как по размытой колее к нашему поваленному забору поднимается серый фургон с синей полосой и проблесковыми маячками.       Полиция.       — Чёрт, — спокойно, но жёстко выдохнул Чимин.       В следующую секунду друг быстро и бесшумно поднимался по лестнице на второй этаж. Я, сбрасывая остатки сна, двинулся следом. На ходу заглянув в спальню родителей, Чимин убедился, что парень спит, укрытый до подбородка, а на его щеках проступил чуть заметный румянец.       Брюнет аккуратно прикрыл дверь комнаты.       Снизу раздался стук.       — Открывай, — тихо скомандовал Чимин.       Поправив воротник пижамы, я спустился в прихожую. На пороге оказался пожилой офицер, накинувший на плечи форменный дождевик. Сняв фуражку, он низко и уважительно поклонился — в провинции Кёнсан к пресвитерианским пасторам всегда относились с глубоким почтением.       — Здравствуйте, дамним-мокса Ким. Простите, что беспокою вас, — произнёс он.       — Приветствую, офицер. Проходите внутрь, на улице ужасная погода. Что-то случилось?       — Нет-нет, спасибо, я занесу грязь, — вежливо отказался мужчина. — Пастор Ким, вы вчера, ближе к полуночи, не слышали ничего подозрительного со стороны леса? Может, крики, шум или странные хлопки?       Внутри неприятно ёкнуло, но я заставил себя сохранить полное спокойствие.       — Знаете... Шум действительно слышал. Но из-за бесконечного дождя и грохота по крыше ничего толком не понял. Даже вышел во двор, проверил территорию, но ничего подозрительного не заметил и ушёл спать. А в чём дело?       Офицер скорбно вздохнул, глядя на свои промокшие ботинки.       — Пару часов назад местный охотник в роще наткнулся на тело. Мужчина. Застрелен в упор. Никаких документов при нём не было, личность сейчас устанавливается.       В груди похолодело. Значит, мне не почудилось.       — Боже милосердный... — тихо произнёс я, касаясь пальцами наперсного креста. — Какая трагедия. Офицер, если что-то узнаю от прихожан, немедленно сообщу вам.       — Спасибо, пастор Ким. Помолитесь за душу усопшего, — мужчина уже повернулся, чтобы уйти, но бросил взгляд на забор. — Да, кстати, мокса-ним... Тот универсал у ворот — это ваша машина?       — Нет, служебную из пресвитерии Санджу мне выделят только через пару дней, — ровно ответил я. — Это автомобиль близкого друга, он приехал погостить.       — Понял. Доброго дня, пастор Ким. Берегите себя.       Офицер поклонился и зашагал прочь. Я закрыл дверь, повернул задвижку и выдохнул, прислонившись спиной к косяку.       С лестницы сбежал Чимин.       — Тэ... Что он сказал?       Я поднял голову, глядя на друга:       — Охотник нашёл в лесу застреленного мужчину.       Чимин застыл, переваривая услышанное. Лицо его посерьёзнело, он перевёл взгляд в сторону коридора, ведущего на кухню, а затем снова посмотрел на меня:       — Значит, след всё-таки просто смыло… Что за дерьмо творится?       — Просто Я приехал, чего душой кривить, — мрачно усмехнулся. Юмор был неуместен, но иначе можно было просто сойти с ума.

***

      Перед самым уходом в церковь Чимин перехватил меня у зеркала в коридоре.       — Тэ, не задерживайся там на вечерние молитвы, — негромко, но твёрдо произнёс он. — Как только освободишься — сразу назад. Я дождусь тебя и поеду к Юнги.       — Постараюсь, — сказал я, застёгивая пальто.

***

      Церковный двор «Дадэо» гудел. Стоило мне выйти из машины Чимина, как до ушей долетели обрывки фраз прихожанок, испуганно жмущихся друг к другу у крыльца. Полиция не сделала официальных заявлений, но община уже всё знала без всяких протоколов.       Убитый в роще чужак был из пятидесятников. Из той самой «Благодати Сиона». И случилось всё не просто в лесу, а в той его части, что вплотную примыкала к границам пасторского подворья. К моему дому.       В притворе, у каштановых дверей, поджидал Им Пёнхо.       Маска благочестивой исполнительности вернулась на место, но в глазах горело ядовитое торжество.       — Какое потрясение для уезда, дамним-мокса Ким, — негромко заговорил бу-мокса, склонив голову в притворном поклоне, но не сводя с меня колючего взгляда. — Настоящая казнь прямо за вашим домом. Все прихожане только и говорят об этом. Вы ничего не слышали? Молодой сон так крепок?       Остановился в шаге от него. Воздух между нами заледенел. Я посмотрел на аккуратно зачёсанные волосы, на безупречные манжеты и ответил, так, чтобы голос разнёсся по притвору и заставил обернуться стоящих рядом джанро:       — Если совесть человека чиста, он спит крепко. А вот что действительно должно лишать сна, так это пробелы в отчётности церковной кассы. Напоминаю, что детальный реестр визитёров Намджуна и выписки по счёту я жду на своём столе завтра. Займитесь своим делом, а не делами полиции.       Лицо Пёнхо на секунду окаменело, ухмылка сползла. Он поклонился и отступил в тень коридора. Раунд остался за мной, но праздновать пока нечего.       После короткой службы мне пришлось поехать на окраину деревни, где ждал долгий и изнурительный долг. Пастырское посещение тяжелобольной.       Госпожа Кан, всю жизнь исправно жертвовавшая на приход, доживала последние дни в покосившемся домике, съедаемая раком.       Я сидел у её кровати в душной, пахнущей сушёными травами и лекарственным дымом комнате. Моей задачей было предсмертное пастырское утешение, я читал ей двадцать второй Псалом, говорил о Божьем милосердии, о тихой обители, где больше не будет боли, и о другом, чистом мире, который ждёт её за порогом. Пожилая женщина дышала трудно, со свистом, затянутые катарактой глаза блуждали по потолку.       Закрыл Библию, собираясь подняться, чтобы уйти, как вдруг её сухая, похожая на птичью лапу кисть с неожиданной силой вцепилась в моё запястье. Костлявые пальцы больно вдавились в кожу.       — Мокса-ним… — прохрипела госпожа Кан, подаваясь вперёд на подушках. Обращённый на меня взгляд был диким, безумным от подступающего предсмертного бреда.       — Спаси... спаси деревню, пастор Ким.       — Господь с вами... — попытался мягко высвободить руку, но она держала намертво.       — Я вижу... вижу реки... — челюсть мелко застучала, а из угла рта побежала тонкая струйка слюны. — Реки крови сквозь алтарь текут... Вода в колодцах чёрная, как дёготь... Земля Мугёна жрёт своих детей, мокса-ним!       Настойчиво разжал её пальцы, уложил на постель и перекрестил взмокший лоб.       Из дома выходил абсолютно раздавленным, загруженным этим внезапным пророчеством.       Домой вернулся уже в сумерках, свинцовый от усталости. Чимин ждал меня в гостиной, нервно расхаживая от окна к двери. Рассказать ему про бред умирающей женщины просто не успел — друг сразу заговорил о главном.       — Тэ, Гук в порядке, — быстро бросил, натягивая куртку. — Он поел. Я скормил почти всю плошку овсянки, глотает уже уверенно. И спит меньше. Ладно, я уезжаю к Юнги. Запри дверь.       Когда на улице взревел мотор универсала, я направился на второй этаж.       Юноша сидел на краю кровати, опустив худые ноги на пол. Его поведение изменилось, и это изменение вызывало странное беспокойство.       В нём не было прежнего фатального отрешения. Парень оставался абсолютно неподвижен, но голова чуть наклонена набок, словно он прислушивался к чему-то, чего я слышать не мог.       Подошёл ближе, протягивая ему кружку с водой. Гук поднял глаза. И в этот момент я заметил то, что заставило замереть. Зрачки были расширены так, что почти полностью скрывали радужку, и ловили микродвижения воздуха вокруг. Когда за окном с треском обломилась ветка, его тело отреагировало секундой раньше, чем раздался сам звук. Словно нервная система была подключена к какому-то внешнему, невидимому локатору.       — Гук? — тихо позвал я.       Не повернул головы. Лишь пальцы на одеяле едва заметно, ритмично дёрнулись.       Чимин приехал глубокой ночью. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что я мгновенно сорвался с дивана в гостиной.       Друг выглядел очень растерянным. Его лицо почти прозрачное. Даже не снял мокрую куртку, с которой на деревянный пол текла вода.       — Чертовщина какая-то, Тэ, — заговорил он, тяжело дыша. — Охотник, который нашёл тело... Минсок. Он сам пришёл в участок и во всём признался. Рыдал, бился головой о стол.       — В смысле — признался? — нахмурился я, плохо понимая. — Охотник убил того мужчину?       — Да! — Чимин потряс меня за плечи. — Он сказал, что сидел в засаде на кабана и увидел чужака, который целенаправленно двигался к твоему дому. Минсок уверяет, что этот парень был заслан пятидесятниками, чтобы... чтобы убить пастора.       Я внезапно потерял дар речи, пытаясь переварить услышанное, но быстро собрался:       — Но почему охотник сразу выстрелил в упор? Мог просто спугнуть.       — Старик кричит, что на него «что-то нашло». Какой-то морок. Он нажал на курок, и всё. Личность убитого уже установили.       — Кто он? — с трудом выдавил из себя, сглатывая липкий ком в горле.       — Кажется… Чу Джиха.

***

      На следующее утро я уехал рано, мысли всё равно не давали спать.       Им Пёнхо, как и обещал, принёс документацию реестра строго к назначенному часу. Бу-мокса просил обратить внимание на даты конца августа, усердно тыча ухоженным пальцем в ровные строчки корейской каллиграфии. Но я не видел этих записей. Перед глазами навязчивым, кровавым пятном стоял образ Джиха. Парня, который ещё совсем недавно сидел на передней скамье ебэдана, усердно строчил тезисы в блокнот и вежливо кланялся мне на выходе, а позже лёг на сырую землю Мугёна с дырой во лбу. От этой мысли затылок стягивало ледяным обручем.       Как сосредоточиться на сухих цифрах и именах, когда реальность вокруг превратилась в минное поле? Мне нужна какая-то зацепка. Чтобы Гук наконец заговорил и назвал своё настоящее имя, выдав тех, кто запер его под алтарём.       — Вы слишком бледны сегодня, дамним-мокса Ким, — бархатистый голос Пёнхо выдернул меня из оцепенения.       Он расположился напротив, закинув ногу на ногу, и задумчиво разглядывал кожаную папку с чёрной бухгалтерией:       — За полгода из кассы увели целое состояние. Но меня, признаться, мучает один чисто практический вопрос... Зачем Намджуну, человеку до крайности осторожному, хранить проклятые спецфонды в кабинете? Почему не спрятать дома?       Перевёл на него сердитый взгляд. Сонливость испарилась.       — Потому что Намджун не хранил их здесь, — тихо ответил, откидываясь на спинку кресла. — Бумаги принесли уже после похорон. Тот, кто был вхож в его дом, кому пастор безоговорочно доверял. Приход пустовал. Идеальное время, чтобы спрятать скелет в шкаф поближе и подставить пастора.       Пёнхо тут же подобрался:       — Вы опять намекаете на меня? — голос сорвался на шипение, растеряв всю официальную вежливость. — Клянусь кафедрой, понятия об этом не имел! То, что я оставался вторым человеком в приходе пятнадцать лет, ещё не говорит о том, что знал абсолютно всё. Это бизнес. Не всегда честный.       — Конечно. Прихожане доживают свой век в нищете, отдавая последнее церкви, которую бессовестно обкрадывают её же служители. Служители Бога, вашу мать!       Я не сдержался и вспылил.       Пёнхо снова отрицал свою причастность. Убедительно, с тем самым правдоподобным испугом, который я никак не мог раскусить. Был ли он гениальным лжецом или загнанной в угол жертвой?       — Если в ближайшие дни мы не найдём след, — жёстко бросил я, — придётся официально доложить о ситуации в Нохве. Окружной совет пресвитерии Санджу подключит столичную полицию и прокуратуру.       Физиономия помощника вытянулась. Он наклонился, чуть не опрокинув чернильницу.       — Мокса-ним, этого ни в коем случае нельзя делать! — зашептал, дико озираясь на дверь. — Если совет или прокуратура сунут сюда нос, наш приход просто закроют. Пресвитерию лишат аккредитации, а всех нас заклеймят позором. Мы должны... мы просто обязаны сначала разобраться своими силами, тихо, внутри общины!       Поймать его на блефе снова не удалось, но реакция красноречива. Бу-мокса до смерти боялся столичных ревизоров.       В этот самый момент дверь кабинета без стука приоткрылась, и внутрь заглянул Минхо — молодой чуса.       — Извините, — робко сказал чуса-ним, переводя дух. — Там из окружной пресвитерии Санджу только что пригнали служебную машину. Документы и ключи у старосты, он ждёт вас у ворот притвора.       — Спасибо, Минхо.       Когда чуса ушёл, в кабинете снова повисла тишина. Я поднялся со своего места, натягивая тяжёлое пальто. Горло сдавил тугой, болезненный узел, но внутри, вопреки всему, крепла уверенность. Я не собирался отступать.       Обойдя стол, остановился у самого выхода и, не оборачиваясь, шепнул:       — Кстати, бу-мокса Им... Тот парень, которого застрелили в лесу. Его прислали пятидесятники из «Благодати Сиона», чтобы убить меня.       Им Пёнхо резко вскинул голову. Его глаза округлились, превратившись в две огромные, застывшие от неподдельного шока монеты. Даже приоткрыл рот, хватая воздух, словно его ударили под дых.       — Убить?!       — Да, — повернулся к нему, — Но учтите: это пока конфиденциальная информация следствия. Не хочу сеять панику в приходе.       Сделал всё намеренно. Тонкий, расчётливый крючок для проверки. Если бу-мокса хоть как-то связан с теми, кто дирижирует процессом, слухи поползут по деревне быстрее, чем полиция оформит официальные протоколы.       Пёнхо с трудом обрёл дар речи:       — Тэхён... тебе нельзя оставаться на окраине уезда. Ты имеешь полное право занять дом пастора здесь, при церкви.       Я взялся за холодную металлическую ручку двери:       — Дом пастора принадлежит Сокджину. Это его наследие.       Покинув кабинет, сразу окунулся в оборот церковной рутины. Статус главного пастора провинциального прихода — это не только воскресные проповеди, а бесконечный, изнуряющий административный и духовный конвейер, не оставляющий времени на собственные мысли.       Первые два часа ушли на приём прихожан в рамках общинного симбана. Люди шли нескончаемым потоком. В притворе ризницы выстроилась очередь: старосты кварталов, многодетные матери, мелкие лавочники. Пастор в корейской глубинке — и мировой судья, и психолог, и социальный служащий.       Приходилось вникать в семейные ссоры, разбирать жалобы на неурожай, благословлять брак молодой пары из соседней деревни и часами слушать слезливые исповеди пожилых женщин.       Нацепив маску пастырского участия, я молился вместе с ними, держа их за сырые от работы руки.       В два часа дня началось заседание Данхве. Во главе длинного стола сидел господин Ко, мерно перебирая чётки. Суровые, консервативные старцы, вершившие власть в Мугёне, требовали отчёта по подготовке к окружному съезду Нохве. Мне пришлось лавировать между их каверзными вопросами о закупке угля на зиму, регламенте Олимпиады и распределении целевых грантов. Каждый из них смотрел с прищуром, словно проверяя на прочность.       После совета ждал объезд дальних секторов уезда. Новая служебная машина оказалась как нельзя кстати, чтобы не гонять зря универсал друга. Вместе с чусой Минхо мы колесили по размытым дорогам Мугёна: сначала заехали на церковное кладбище, где нужно было проконтролировать подготовку участка для захоронения госпожи Кан и утрясти споры с гробовщиками. Затем, визит в местный приют для престарелых, который содержался на пожертвования нашего ебэдана. Осмотр палат, слова утешения брошенным старикам, проверка запасов риса.       В «Дадэо» вернулся уже к вечеру, когда над Мугёном сгустились фиолетовые сумерки. Рубашка под тяжёлым пальто взмокла, спина выла от напряжения, а лицо онемело. Напоследок пришлось провести суё-ебэ для тех немногих прихожан, кто находил силы прийти в церковь посреди недели. Когда зазвучал финальный аккорд органа, я едва удержался, чтобы не опереться о кафедру.       Сняв каун, я снова спрятал документы в скрытом ящике.       Домой решил поехать уже на служебной машине — нужно привыкать к её габаритам на разбитых местных дорогах. Универсал Чимина запер и оставил на церковной парковке прямо у притвора, чтобы друг без проблем забрал его завтра утром.

***

      Привёз с собой извинительные рисовые палочки, но дом встретил кромешной тьмой. Может быть, действительно стоит вызвать электрика.       Я вошёл на кухню и уставился в окно, где совсем недавно багровели кровавые следы.       Почувствовав ладонь на своём плече, уже собирался броситься Чимину в ноги, вымаливая прощение за задержку, но услышал чёткое и хриплое:       — Тэ… хён…       Резко обернувшись, увидел лицо Гука в нескольких сантиметрах от своего. Из его глаз текли крупные слёзы, а в правой руке он сжимал ножницы.       Вряд ли ослабленный парень смог бы всадить мне ножницы в горло, но…       — Гук, тебя кто-то напугал? Где Чимин?       Парень посмотрел на лестницу, и я понял, что друг спит.       Не сводя взгляда с лезвий, сделал шаг назад, а через секунду Гук коснулся своей длинной чёлки и протянул мне ножницы кольцами вперёд.       Вся жизнь пронеслась перед глазами, честно говоря.       — Хочешь… чтобы подстриг твои волосы? — засипел я, подавляя дрожь в голосе.       Юноша кивнул.