Gwisin

Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. — Луки 12:2

      Осторожно коснулся пальцами чужого затылка, направляя голову ближе к огню свечи, и сделал первый щелчок ножницами. Чёрная прядь упала на пол…       Накручивая себя мыслями об утренней беседе с Пёнхо, о застреленном Джихе и «пророчестве» госпожи Кан, я не замечал, как воздух на кухне становился всё более горьким. Липкой жижей лезли самые жуткие сценарии. Сколько я выдержу, интересно?       В какой-то момент, глядя на блестящие лезвия в собственных пальцах, вдруг отчётливо понял, почему Намджун покончил с собой.       Встряхнул едва соображающей головой и продолжил стричь. Гук сидел неподвижно. Когда я закончил и убрал отросшие, свалявшиеся пряди, то замер: парень оказался невероятно, породисто красив. Острые скулы, крупный нос, глубокие глаза в обрамлении пушистых ресниц.       Мягко подвёл его к зеркалу у выхода. В полумраке Гук посмотрел на стекло, его пустой взгляд в отражении был намертво прикован ко мне, стоящему позади.       Позже, оставив парня в спальне, я наконец залез в тёплую воду. Сил не было даже пошевелиться. На краю чугунной чаши лежала бритва, которой планировал срезать застарелые мозоли на ногах.       Моё сердце наполнилось невыносимой тоской и скорбью по родителям. Как бы я ни держал лицо, у каждого есть боль, временами лишавшая рассудка.       Я взял бритву. Что если Господь ошибся в своём выборе?       Металл приятно холодил пальцы; долго разглядывал блики от тусклой свечи, а затем... плавно полоснул по запястью.              Какой силой я был ведом — неизвестно.       Кровь толчками хлынула в воду, окрашивая её в густой, алый цвет. В теле разлилось невероятное, долгожданное облегчение.       Стало так хорошо.       Так тихо, Господи...       — Тэхён? Ты там? — голос друга выдернул из забвения.       В следующую секунду я с хрипом вынырнул на поверхность, жадно глотая воздух и отплёвываясь.       Вода абсолютно прозрачна, а руки — целы.       Заснул...

***

      До самого рассвета так и не смог уснуть. Лежал на диване в гостиной, уставившись в одну точку, и слушал тишину дома. Тело казалось чужим, налитым свинцом, а внутри будто выжженное поле.       Когда утреннее солнце пробилось сквозь плотную пелену серого тумана, я уже был на ногах. Лицо в зеркале выглядело землистым, под глазами залегли синяки, но я упрямо застегнул жёсткий воротничок и уехал в приход.       Нужно забить голову чужими проблемами, раствориться в бесконечном церковном конвейере, лишь бы не оставаться наедине с собственной тенью, подсовывающей мне суицидальные трансы.       Новый день обрушился лавиной мелких, изнуряющих дел. Как главный пастор, я был обязан лично проверить готовность общинного склада к зиме. Вместе со старостой Ханом мы битых два часа лазили по сырому погребу за притвором, пересчитывая мешки с древесным углём и фиксируя порчу из-за подтопления. Позже, скучные, вязкие переговоры с джанро по поводу ремонта прогнивших стропил на крыше ебэдана. Пальцы сводило от холода, в ризнице удушливо пахло воском и застоявшимся ладаном, а Им Пёнхо скользил по коридорам, то и дело устремляя на меня свои масляные, выжидающие взгляды.       Я молчал. Не проронил ни одного слова, отвечая старостам короткими, рублеными кивками.       Около полудня, наконец спрятался в кабинете, чтобы разобрать квартальные прошения о материальной помощи.       В дверь негромко, но настойчиво постучали.       На пороге появилась госпожа Чхве — жена мельника. В отличие от большинства угрюмых, придавленных провинциальной нуждой прихожанок, эта женщина всегда казалась маленьким огоньком. Вот и сейчас она несмело шагнула внутрь, кутаясь в цветастую шерстяную шаль, а её округлое лицо буквально светилось изнутри каким-то неземным, трепетным торжеством.       — Дамним-мокса Ким... Простите, что отвлекаю от важных дел общины, — тихо произнесла женщина, низко кланясь.       — Проходите, госпожа Чхве. Рад вас видеть, — выдавил улыбку и указал на стул напротив. — С чем пришли? Ваши молитвы о выкупе земельного пая у реки услышаны?       Шатенка опустилась на край стула, её пальцы нежно прижались к собственному животу. На глазах выступили крупные слёзы.       — Намного больше, пастор Ким. Господь услышал меня там, где надежды уже не оставалось. Я... я беременна. Уже третий месяц пошёл.       Зная историю этого уезда, где бесплодие считалось чуть ли не клеймом позора, из-за которого мужья годами изводили своих жён попрёками, я понимал масштаб данного чуда.       — Боже милосердный... Это великая благодать, — искренне ответил я. — Мугён прирастёт новой душой. Ваш муж, должно быть, вне себя от счастья?       Лицо госпожи Чхве на мгновение подёрнулось грустной улыбкой, но она быстро смахнула её, полезая в глубокий карман своей куртки.       — Чансу всё никак не поверит... Но… Мокса-ним, я здесь не просто поделиться радостью. Принесла вам кое-что.       Она бережно выкатила на стол старинную шкатулку из сандалового дерева, инкрустированную мутными кусочками речного перламутра. Внутри, на выцветшем красном бархате, лежал плетёный оберег — традиционный корейский узел норигэ из тяжёлых шёлковых нитей густого винного цвета, к которому крепился небольшой плоский камень-сердолик с вырезанным на нём древним крестом. Вещь была явно очень дорогой.       — Эм-м... — удивлённо приподнял брови.       — Пять лет назад, когда выла от тоски и думала свести счёты с жизнью, пастор Намджун вызвал меня в этот самый кабинет, — прошептала женщина, бережно подвигая шкатулку ко мне. — Он протянул узел. Сказал, что это талисман, привезённый им ещё со времён первых христианских миссий. Намджун велел держать его у сердца и молить Господа о ребёнке каждый день, не зная усталости. И вот... свершилось.       Госпожа Чхве подняла на меня свои лучистые, полные благодарности глаза.       — Теперь я вижу, как тяжело вам, пастор Ким. Возьмите его. То, что хранило меня и дало силы выстоять в самые чёрные ночи, теперь защитит и вас.       Отказывать женщинам в положении нельзя. Я бережно закрыл сандаловую крышку и благословил её плод, сотворив над склонённой головой крестное знамение.       Вечером, возвращаясь домой, я выгреб шкатулку из бардачка вместе с ключами и оставил на комоде в гостиной, прямо под потемневшим от сырости зеркалом.       Чимин приготовил тушёные овощи с тофу, но еда никому не шла в горло. Гук сидел на углу стола, укутанный в безразмерную серую кофту Чимина. Он почти не ел, медленно ковыряя палочками в тарелке и размазывая волокна тофу по дну. В его движениях появилось странное, ленивое спокойствие. Но стоило мне сделать резкий выдох или потереть виски, Гук на секунду замирал и едва заметно, глубоко втягивал носом воздух.       Чимин, устав от мёртвой тишины, отложил приборы и указал взглядом в сторону гостиной.       — Тэ, что это за антиквариат на комоде? Сандалом на весь дом несёт.       — Подарок прихожанки, — коротко ответил я, не желая вдаваться в подробности. — Госпожа Чхве принесла.       Друг понимающе хмыкнул.       — Слушай, мне уже тошно. Полиция замяла дело с пятидесятником. Когда можно будет привезти Юнги? Надо показать ему Гука.       Бросил короткий взгляд на юношу. Тот даже головы не поднял, продолжая методично дырявить несчастный кусок тофу.       — Нет, Чимин, — отрезал я, качнув головой. — Гук недостаточно окреп. Посмотри на него, едва соображает, где находится. Подождём немного.       Друг недовольно зажевал щёку, откинувшись на спинку стула, но спорить не стал.

***

      Следующие несколько дней слились в одну серую, бесконечную полосу пресвитерских будней. Время в Мугёне замедлилось, застревая в размытых грунтовых дорогах и бесконечных дождях. Я уезжал на рассвете, возвращался затемно. Об общинном симбане, нуждах приюта для бедных и бесконечных дрязгах старост Данхве можно было писать отдельный административный трактат.       Читал проповеди, принимал десятину, крестил младенцев в соседнем секторе уезда, а по ночам возвращался в дом, который постепенно наполнялся изменениями.       Гуку действительно становилось лучше. Походка потеряла прежнюю шаткость. Кожа на лице приобрела здоровый, ровный оттенок. Но самым важным было то, что он начал говорить. Скупо и коротко.       Больничный Чимина подходил к концу, и друг умчался закрыть его в уездной амбулатории, передать материалы в местную газету и через пару дней официально выйти на работу, чтобы потихоньку раскручивать собственное журналистское расследование в связке с полицией Тэгу. Чимин ездил туда строго раз в три месяца на общие собрания, в остальное же время работал в корпункте Мугёна.       Дал ему вторую пару ключей, сказав, что может приезжать когда захочет. Оставив еду на кухне и попрощавшись с Гуком до вечера, я запер все окна и двери.

***

      Тишину ризницы разорвал оглушительный грохот.       В кабинет ворвался мой друг, который очень редко жаловал церковь своим присутствием, разве что ради спокойствия матери. Его лицо было красным и влажным. Куртка расстёгнута, волосы всклокочены, а дыхание срывалось на хрип. Он с силой захлопнул за собой дверь и упёрся ладонями в стол.       — Тэ... Твою мать... Там такое... — Чимин задыхался.       — Спокойно, — я поднялся, хватая брюнета за плечи. — Что произошло? На тебя напали?       — Нет! — закричал Чимин, и тембр осип. — Я был в амбулатории… пригнали патрульную машину из сектора у реки. Три часа назад мельник... Чансу... этот тихий, набожный мужик… зарубил топором свою жену!       Воздух в секунду превратился в ледяное крошево.       — Мельник Чансу?.. — горло обожгло болью. — Муж... госпожи Чхве?       — Да! Да, Чхве Суджин! — Чимин затряс меня за лацканы сутаны, его пальцы крупно дрожали. — В полицию его отвезли как кусок камня. Только в участке начал выть и грызть руки, осознав, что произошло. Но как убивал жену — не помнит! Твердит, что просто сидел и читал книгу, а очнулся уже с топором.       Я опустился обратно в кресло и к горлу подступила тошнота. Настоящий шок прижимал к земле: убили не просто прихожанку, а светящуюся счастьем беременную женщину, чей муж был мне хорошо знаком.       Перед глазами навязчивой вспышкой встало лицо госпожи Чхве. Совсем недавно она была прямо передо мной, куталась в шаль и плакала от счастья. Я кожей помнил тепло её рук, и то трепетное, благоговейное торжество, с которым женщина говорила о своей вымоленной беременности. Она ведь пришла защитить меня. Хотела отдать самое дорогое — талисман, хранивший в самые тяжелые времена. Она верила, что жизнь наконец-то наладилась...       Мне стало совсем дурно.

***

      Деревня за считанные часы погрузилась в тихий траур. Даже Им Пёнхо настолько потрясла трагедия, что, сославшись на жуткую головную боль, он уехал. Позже и я отправился домой, а Чимин в редакцию корпункта.       Гук встретил меня сидящим на лестнице, ведущей на второй этаж. Я машинально глянул на стол и понял, что парень не прикасался к еде. Сев рядом с ним, не знал, рассказывать или нет. Что-то в желудке осело свинцом, и, сам того не ожидая, я заплакал, спрятав лицо в ладони. Господи, лучше бы оставался в Сеуле.       С приездом в Мугён жизнь окончательно покатилась по наклонной.       Гук убрал мои ладони, опуская их мне же на колени, и пальцами бережно вытер щёки от слёз.       — Тэ…хён… Спать.       Я шмыгнул носом.       — Да, сейчас помогу тебе помыться. Только переоденусь.

***

      В ванной юноша сам снял одежду, пока шумела вода. Его кожа перестала отливать землистым оттенком, и кости уже не торчали тонкими палками. Я впервые внимательно рассмотрел его шрам между рёбер. Заметив взгляд, Гук взял мою руку и приложил ладонью к груди.       — Ты знаешь, кто запер тебя в подвале церкви? — осторожно спросил, опасаясь бурной реакции.       Он отрицательно мотнул головой.       — Ты из общины пятидесятников?       — Н…ет.       Погружаясь в воду, юноша блаженно прикрыл веки, а я взял губку.       — Ч…он.       Из-за шума воды я почти ничего не расслышал и перекрыл кран.       — Ч…он.       — Чон? Твоя фамилия?       Он согласно кивнул.       — Ч…он.       — Я понял.       Парень посмотрел на меня своими глубокими глазами.       — Ч…он…гууууК.       Губка в руке застыла над его спиной.       Чон Чонгук.       Отбросив все мрачные мысли, я немного воспрял духом, отчётливо осознав, каким будет мой следующий шаг.

***

      Похороны Чхве Суджин назначили строго на субботу. По пресвитерианскому канону затягивать прощание с усопшими не полагалось.       Община хоронила прихожанку церкви на дальнем склоне холма, где земля была сырой, глинистой и насквозь пропиталась ледяной изморосью.       Народу собралось много. Глядя на огромную, безмолвную толпу в чёрных одеждах, кожей ощущал, какая неподъёмная ноша досталась мне от Намджуна. Держать приход подобных размеров стоило колоссальных сил.       Ещё после войны уезд Мугёна пережил принудительное административное укрупнение и слияние, когда к маленькой центральной деревне официально пришили все окрестные фермерские поселения. Раньше Мугён был крошечной точкой на карте, но теперь наш ебэдан кормился с десятины огромного конгломерата. Именно поэтому здесь крутились такие колоссальные деньги. В прежнем, маленьком Мугёне обкрадывать приход на миллионы вон просто не получилось бы. Намджун правил династийной империей, разросшейся на чужих землях. И эта империя сейчас захлёбывалась в собственной крови.       Я стоял у края разверзнутой могилы в чёрном кауне, который быстро тяжелел от сырости. По уставу Ебэ, любые языческие поклоны перед гробом и традиционные шаманские плакальщицы были строго запрещены. Вместо этого община Мугёна монотонно, вразнобой пела погребальные псалмы. Хор голосов звучал тупо, вязко, придавленный низким небом провинции. Пёнхо стоял чуть позади, бережно держа раскрытый чёрный зонт. Его губы шевелились в такт общей молитве, но взгляд оставался абсолютно мёртвым, фиксируя каждое движение людей.       Когда гроб начали опускать на верёвках в скользкую глинистую жижу, я поднял руку, останавливая пение. Потрескавшиеся губы едва повиновались холоду.       — Из праха мы созданы, и в прах возвратимся, — произнёс, бросая первую горсть земли на крышку гроба. Звук отозвался, словно удар кулака в грудину. — Господь дал, Господь и взял. Да упокоится Чхве Суджин и невинное дитя в её чреве в обители Света. Аминь.       — Аминь, — глухо выдохнула толпа.       Лопаты зашуршали по гравию. Люди начали медленно расходиться, кутаясь в траурные повязки. Я повернулся к общине. Старосты молча смотрели, и в их глазах застыл первобытный страх.       Закончив церемонию прощания, домой приехал в ужасном настроении. Просто сполз по стене в прихожей, ощутив, как ледяная сырость окончательно пробралась под кожу. Голова раскалывалась.       Поднявшись, двинулся в гостиную и замер. Чимин в кресле у окна. На журнальном столике перед ним царил непривычный порядок, а сам друг выглядел на удивление притихшим. Но я был рад, что он здесь.       — Тэ, ты как? — тихо спросил он, поднимая на меня глаза.       Вместо ответа уставился на запястье друга. На бледной коже выделялся грубоватый, но аккуратно сплетённый из разноцветных ниток браслет.       — Это что? — хрипло выговорил я. Чимин неловко повёл плечом и спрятал руку в карман кофты, но тут же вытащил её обратно.       — Извини... Извини, Тэ. Мне было неспокойно. Я решил прибраться в старом комоде твоей мамы... Ну, знаешь, чтобы хоть как-то занять руки. И нашёл жестяную коробку. В ней лежали хлопковые нити.       В груди болезненно кольнуло. Мамины нити.       — Я перебирал их, — продолжал Чимин, и его голос потеплел. — И вдруг вспомнил, как мы в детстве плели эти дурацкие браслеты дружбы наперегонки. Помнишь? Спустился Гук и сел на ковёр рядом. — Чимин слабо улыбнулся, глядя на узел. — Он решил помочь. Пальцами владеет ещё неуверенно… Но мы старались часа два. В итоге сделали три браслета. Один он сразу мне на руку нацепил. Вот... Остальные на столе лежат. Для тебя и для Гука.       — Чонгук, — произнёс я.       Чимин непонимающе нахмурился, вскинув голову:       — Чего?       — Его зовут Чон Чонгук. Из-за всех этих событий, физически не успел рассказать тебе. Он сам назвал своё имя.       Чимин ошарашенно замер, приоткрыв рот. Он перевёл взгляд с меня на плетёные шнурки на столе, словно укладывая это знание в голове, но мучить расспросами не стал.       Подошёл ближе и взял со стола браслеты. Простые нити, сохранившие тепло маминых рук. В удушливом кошмаре Мугёна они казались единственной чистой вещью.       В родительской спальне царил полумрак. Гук не спал, сидел на кровати, подтянув колени к груди, и смотрел в окно, на затихающий дождь. Стриженый затылок делал его похожим на подростка, если бы не слишком взрослый взгляд.       Тихо опустился на край матраса. Парень не шелохнулся, только слегка повернул голову в мою сторону.       — Чимин показал браслеты, — заговорил я. Голос после кладбищенского холода похрустывал как щербет.       — Спасибо. Красиво получилось.       Чонгук промолчал, но его пальцы на одеяле едва заметно шевельнулись. Юноша протянул мне руку ладонью вверх. Я сглотнул вставший в горле ком, бережно обвил разноцветные нити вокруг чужого запястья и затянул тугой узел. Он опустил взгляд на браслет, коснулся серых и синих шнурков, а затем, едва слышно выдохнул:       — Тэ... хён.

***

      В воскресенье туман над Мугёном сгустился до предела, превращая церковный двор в белую, липкую баню. К началу утренней службы ебэдан был забит до отказа — после жуткой смерти беременной Суджин люди искали защиты под сводами церкви, жмясь друг к другу, словно испуганное стадо. Воздух в главном зале перегрелся. Прихожане озирались, вздрагивали от каждого стука дверей, а Данхве во главе с джанро Ко расположились на передней скамье, мрачные, как каменные изваяния.       Я поднялся на кафедру, расправил каун и открыл Евангелие от Луки.       — «Берегитесь, чтобы вас не прельстили, — зазвучал мой голос под высокими сводами, и община мгновенно затихла, ловя каждое слово.       — Ибо многие придут под именем Моим, говоря, что это Я; и это время близко: не ходите вслед их. Когда же услышите о войнах и смятениях, не ужасайтесь, ибо этому надлежит быть прежде...»       Я говорил о твёрдости духа, о том, что морок и страх — это главное оружие зла, стремящегося разрушить общину изнутри через подозрения и ярость. Прихожане слушали очень внимательно, маска пастырского участия сидела на мне как влитая, хотя внутри всё дрожало от напряжения.       И в этот самый момент, когда финал проповеди был уже близок, на задних рядах, у самого притвора, раздался удушливый вскрик.       — Пятидесятница! — истошно завопила старуха, тыча скрюченным пальцем в женщину в сером платке, сидевшую у самого прохода. — Она явилась осквернить наш ебэдан!       Зал взорвался в секунду. Толпа мгновенно потеряла человеческий облик, буквально обезумев. Мужчины сорвались с мест, опрокидывая подставки для Библий. Женщины истошно завизжали.       Перепуганную прихожанку схватили за волосы, срывая одежду и толкая на колени.       Я застыл на кафедре, оцепенев. За всю свою жизнь, за все годы учёбы в консервативной духовной семинарии в Сеуле и практики, вообще никогда не видел подобного поведения в церкви. В пресвитерианском храме, где веками царила строгая, почти спартанская дисциплина, а порядок и тишина считались высшим проявлением уважения к Богу, происходящее казалось диким, невозможным святотатством.       Но страшнее всего было то, что я абсолютно не понимал, каким именно образом это произошло. Как глубоко верующие люди за долю секунды превратились в стаю диких зверей?       Лица прихожан искажала гримаса гнева, и эта массовая вспышка не поддавалась никакой логике.       Джанро Ко и старцев Данхве словно парализовало. Пёнхо в углу ризницы сложил руки на груди, и даже пальцем не пошевелил, подлец.       Не сообразил, как выйти из этой ситуации достойно, и сделал первое, что пришло в голову. Со всей силы несколько раз ударил кулаком по клавишам пианино. Громкий аккорд раскатился взрывом, а присутствующие замерли.       — Прекратите!       Стремительно сошёл с кафедры, и наотмашь растолкал мужчин, остановившись прямо перед рыдающей женщиной. Сжал кулаки, чувствуя, как на запястье натянулись нити.       — Кто из вас ещё поднимет руку в доме Господнем, будет изгнан из него навсегда!!! — мой тембр вибрировал от бешеной, ледяной злости; смотрел прямо в налитые кровью глаза озверевших прихожан.       Миряне начали отступать. Парни опустили деревянные пюпитры, испуганно глядя на меня.       — Всякий, кто пришёл под эти своды — пришёл к Богу, — жёстко отрезал, помогая женщине подняться с колен. Она вцепилась в мой рукав. — Здесь, в Мугёне, самосуда не будет, пока я жив. Запомните это как «Отче Наш». Служба окончена. Идите молиться о своих грехах, ибо вы сегодня были в шаге от дьявола.       Я увёл дрожащую госпожу, закрыв дверь перед самым носом Пёнхо. В главном зале повисла тяжёлая, постыдная тишина.

***

      Усадив её в своём кабинете, протянул стакан воды.       Руки несчастной дрожали так сильно, что жидкость выплёскивалась через край.       — Всё хорошо, — тихо сказал я. — Вас больше никто не обидит.       Она прижала платок к разбитой губе.       Пару секунд слышалось только её тяжёлое дыхание.       — Спасибо, мокса-ним, — наконец прошептала женщина.       Я покачал головой.       — То, что произошло в зале...       Женщина опустила взгляд и перебила:       — Я пришла не просто так…       Она долго молчала.       Я нахмурился.       — Мой брат работал водителем у пастора Ли… из «Благодати Сиона».       — И?       — Несколько месяцев назад между пастором Ли и пастором Намджуном произошёл разговор в уединении.       — Какой разговор?       Желудок неприятно скрутило. Может быть её подослали специально?       Женщина нервно оглянулась на дверь и быстро ушла от темы:       — Парень… которого нашли в лесу…       — Джиха?       Она кивнула.       — Посещал пастора Ли незадолго до смерти.       Мир покачнулся, подбросив меня на волне внутреннего конфликта.       — Вы уверены?       — Да.       — Кто он вообще такой?       — Не знаю. Но однажды я поливала цветы в саду и услышала, как пастор Ли сказал Джиха во дворе, думая, что никого нет… — Женщина сглотнула, — «Если новый дамним-мокса из «Дадэо» начнёт копаться в прошлом, нужно остановить его раньше, чем найдёт сосуд».       Кровь загудела в висках и на мгновение оглушила.       — Сосуд?