No Lord Among the Fireflies

Джек ел свой хлеб, пил свой чай и даже не думал о кинотеатре. Он знал о времени так, как знаешь о болящем зубе. Двадцать минут пятого. Пятичасовой показ. Сорок-пять минут, что было и ничем, и являлось огромным количеством времени, и всё это не имело значения — он не мог пойти. Всё началось в среду, когда два третьеклассника — Бриггс и ещё один, чье имя Джек даже не пытался запомнить — подумали, что их разногласия по какому-то удивительному пустяку требуют разрешения дракой за спортзалом. Это не было чем-то из ряда вон выходящим. Мальчишки подрались. Проблема заключалась в том, что кто-то это увидел, и этот кто-то доложил Отцу Эйнсли. А Отец Эйнсли запретил уходить в город, оставив всю школу на выходные взаперти. Джеку уже однажды было тринадцать. Он помнил это время  — Это безумие, — проговорил Морис через весь стол уже, наверное, раз четвертый за все время обеда. — Никто из нас вчера даже не знал, кто этот Бриггс такой. — Сейчас я знаю и жесть как разочарован в этом. — пробормотал Роджер. Морис глянул на Джека. Джек крошил свой хлеб, и Морис счел это за прямое позволение продолжать разглагольствовать. — Дело принципа. — сказал он. — Коллективное наказание. Такое только со скотом делают! — Со скотом и мальчиками. — добавил Роджер. — Ну, Эйнсли, похоже, не видит разницы. Джек взял имбирное печенье с края своего подноса. Оно было единственной надежной составляющей пятничного перекуса — плотное, слегка подгоревшее по краям; именно такое, что надолго утоляет голод. Он с минуту разглядывал его. Двадцать минут пятого. Путь от школьных ворот до главной улицы занимал пятнадцать — чуть меньше, если иметь цель и идти быстро. Кинотеатр «Гомóн» находился в трех минутах ходьбы за аптекой. Итого, скажем, двадцать минут — от двери до двери. Сорок пять минус двадцать — двадцать пять. Двадцати пяти минут было более чем достаточно. Впрочем, всё это не имело абсолютно никакого значения. — …я вообще не понимаю, почему мы должны есть в тишине. — продолжал возмущаться Морис. — Мы не едим в тишине. — уточнил Роджер. — Ты болтаешь уже одиннадцать минут без умолку.  Джек поднялся. Никто не прекратил разговаривать. Он отнес свой поднос на раздачу, отдал его внутрь и зашагал обратно вдоль ближней стены столовой — к коридору. У двери он оглянулся: Морис всё еще размахивал ложкой, Роджер изображал полное безразличие — ни один из них даже не поднял глаз. В коридоре было пустыннее обычного: мальчики либо всё еще ели, либо разошлись по общим комнатам, чтобы провести свой вечер с урезанными социальными привилегиями должным образом. Джек прошел прямо, держа руки в карманах, и в самом конце свернул налево — прочь от главной лестницы, в сторону задней части здания. Они нашли этот забор в октябре прошлого года — он, Роджер и Морис, скучающие и жаждущие найти место, где можно развлечься. Задняя часть школы выходила на узкую служебную дорожку, соединяющую кухонные здания и сарай садовника, и отгораживающий её забор был старый, ещё старее основного здания школы — кованное железо, ставшее мягче на стыках от ржавчины. В основном забор был неприступным: решетки стояли почти вплотную, а основание погребено в бетоне. Но был один участок, зажатый между углом здания и густым зарослем плюща, который с энтузиазмом завоевал стену ещё до того, как кто-либо из учеников появился на свет. За десятилетия две решетки сместились в своих креплениях, увеличив щель, пожалуй, до двадцати сантиметров. Двадцать сантиметров это не очень широко. Но они, все втроем, были в том возрасте, когда пролезть в щель размером двадцать сантиметров было возможно — с большой изобретательностью, но возможно. Роджер пошел первым, просто чтобы доказать реальность задумки. Морис пошел вторым, поцарапав руку настолько сильно, что им пришлось придумывать велосипедную ложь для Матроны. Джек был третьим, и у него все выглядело легче, чем было на самом деле. С того момента, по их негласной классификации полезностей, эта щель стала их собственностью. Но использовали они её не очень часто, чтобы она не теряла свою особенность. Джек нырнул под плющ, повернулся боком и пролез в проход. Резьба была холодной, а земля со стороны переулка мягче — корневая система плюща, как ни странно, повлияла на дренаж. Он чисто пролез, поправил куртку и оказался на служебной дороге, затем на пешеходной дорожке вдоль задней границы школы, а затем, через четыре минуты неспешной ходьбы, на главной дороге. Дорожка от школы проходила между невысокой стеной и рядом лип, которые потеряли большую часть листьев; их голые ветви образовывали узор над головой, слегка напоминающий каменную резьбу в окнах школьной часовни. С дорожки была видна церковь, её квадратная башня тёмно выделялась на фоне серого неба. Джек прошёл мимо неё, не глядя, гравий хрустел под его ботинками. Он шёл своим обычным шагом. Спешить было некуда. В конце концов, он не собирался в кино. Он собирался на прогулку. Он жил в свободной стране. Гравий сменился асфальтом, школа растаяла сзади, и Джек оказался в городе. Главная улица была тише, чем обычно в пятницу, ведь почти все школьники физически не могли там оказаться. Несколько женщин с сумками с покупками ходили между пекарней и лавкой тканей. Мужчина, которого Джек не узнал, читал газету в дверях барбершопа, укрывшись от ветра. Из расположенной двумя дверями закусочной доносился запах жареной еды, теплый и совершенно не сочетающийся с серой погодой послеполуденного солнца. Джек прошел мимо всего этого и остановился напротив «Гомона». Проверил часы. Четыре сорок. Он на мгновение замер, засунув руки в карманы, и посмотрел на небольшую очередь, на плакаты в стеклянных витринах по обе стороны дверей и на небольшое печатное объявление в правом нижнем углу билетной кассы: «ДНЕВНОЙ СЕАНС ​​15:00 / ВЕЧЕРНИЙ СЕАНС ​​17:00», и которое начало пропитываться влагой по углам. Кэмборна там не было. Это было ожидаемо. Джек пришел рано. Он пришел рано, необъяснимо и раздражающе, стоял у кинотеатра в пятницу вечером, когда в его школе действовало коллективное наказание. Причина — некая невнятная и не совсем понятная фраза, которую он произнес импульсивно четыре дня назад мальчику, которого едва знал: «Я приду, может быть, если мне позволят.». Ему не позволили. Он пошел сам, что было гораздо хуже во всех смыслах. Джек вытащил имбирное печенье из кармана и съел за три укуса. За пять минут до пяти часов он начал раздражаться. Он стоял, засунув руки в карманы, смотрел на улицу и старался больше не глядеть на часы. Он уже дважды смотрел на них. Женщина в билетной кассе читала журнал и ни разу не подняла глаз, что было хорошо, потому что Джек начинал чувствовать себя идиотом и ему не особо нужен был свидетель. Он опять проверил часы. Две минуты. Из дверей вестибюля вышла пара, мужчина придержал их перед своей дамой, и они пошли по улице. Джек смотрел им вслед, а затем оглянулся на дорогу. В закусочной с картошкой фри, расположенной двумя дверями дальше, уже велась работа. Запах жарки то появлялся, то исчезал на ветру. Обычная пятница. Обычный город. Джек стоял перед входом в «Гомон», как пёс, брошенный пёс. Он собирался уйти. Он точно решил. Еще пять минут, абсолютный максимум, а потом он вернется в школу и сядет на свое место до проверки, и никто никогда не узнает, что произошло. Он запишет это как прогулку. Прогулку, которая привела его мимо кинотеатра. Он все еще раздумывал, когда увидел, как Кэмборн приближается по главной улице. Он заглядывал в витрину лавки с тканями. Заглядывал так, как заглядывают, когда никуда не направляешься, а мир полон малоинтересных вещей, и ни одна из них не задерживает. Он на мгновение остановился, склонил голову, глядя на что-то в витрине — вероятно, на рулон ткани, или шляпу, или что-то еще, что обычно хранят в витринах лавок с тканями, — а затем двинулся дальше. Не торопясь. Он обошел лужу на тротуаре, не глядя вниз, а затем снова остановился у пекарни, чтобы посмотреть на вывеску. Джек сжал челюсти. Он смотрел, как Кэмборн приближался. Он уже почти дошёл до «Гомона», но всё ещё не поднял глаз, продолжая неторопливо и рассеянно рассматривать витрину аптеки, счёт на фонарном столбе, серое небо над крышами домов. Он выглядел как тот, кому совершенно не было дела до кинотеатров.  — Посмотрите-ка кто соизволил появиться. Прозвучало жестче, грубее и, вероятно, громче, чем нужно, и женщина в билетной кассе впервые за весь вечер оторвала взгляд от своего журнала. Кэмборн остановился. Сначала он взглянул на фасад кинотеатра — словно быстро и автоматически проверяя местоположение, — а затем его взгляд остановился на Джеке. — Ох. — его рот приоткрылся в настоящем удивлении. — Ох? — повторил Джек, не разжимая челюсти. Он чувствовал, как напрягается мышца, как это бывает, когда он собирается сказать что-то, о чем потом пожалеет; женщина в билетной кассе все еще смотрела на него поверх журнала, словно он только что плюнул на тротуар. Ему было все равно. Или, по крайней мере, он убеждал себя, что ему все равно. Кэмборн стоял, моргая, рот всё ещё был слегка приоткрыт. Его волосы были в беспорядке, но на самом деле не в беспорядке, а просто… свободны. Как будто он забыл их причесать, а потом решил, что это неважно. Он выглядел точь-в-точь как мальчик, который бродил по городу без определённого места. — Джек, — сказал Кэмборн, и тут же его лицо озарилось, словно ему преподнесли неожиданный подарок, и он изо всех сил старался не показывать свою радость. — Ты пришёл. Он смотрел на него вот так — словно появление Джека было действительно хорошим событием — и все острые слова, которые он собирался сказать, вдруг застряли у Джека в горле. — Ну да. Я же сказал, что возможно приду, верно? Взгляд Кэмборна метнулся к дверям кинотеатра, затем снова к Джеку.  — Я не думал, что ты это имел в виду. Не совсем. Так что я… я не торопился. — он слегка пожал плечами, только одним плечом, словно всё это лишь немного неловко, но в основном смешно. — Извини. Простое «извини», будто этого достаточно. Будто Джек не стоял здесь, продрогнув до костей, потому что какой-то городской чудак не удосужился поскорее пойти. — Ты же знаешь, сколько времени, правда? Кэмборн взглянул на часы над билетной кассой. — Десять минут пятого. — затем он снова посмотрел на Джека, и по его лицу разлился румянец. — Но я рад, что ты здесь. Правда. Джек засунул руки поглубже в карманы, чтобы не натворить там глупостей. Крошки имбирного печенья всё ещё были там; он растирал их между пальцами, просто чтобы чем-то себя занять. Но гнев за последние минуты почти утих. Джек не хотел, чтобы это произошло. Он теплил его. — Ладно, — буркнул он. — Давай просто купим билеты, пока очередь не сошла с ума. Очереди как таковой не было. Вечер пятницы, в основном пары, женщины в пальто, мужчины с руками в карманах пальто или на поясницах дам. Джек огляделся и на мгновение почувствовал себя совершенно нормально. Это был «Гомон». Он бывал здесь много раз: с Роджером, с Морисом, однажды с отцом, а потом с ним больше никогда, потому что отцу сиденья показались неудобными, а фильм слишком длинным. Он знал «Гомон». В этом месте не было ничего необычного. У билетной кассы женщина на этот раз аккуратно сложила журнал. На ней был маленький бейджик с надписью «МИССИС П. ХАРГРИВЗ», а губы были такими, словно она сосала лимоны с 1947 года. — Два билета на пять часов, пожалуйста, — сказал Джек, слегка улыбаясь уголками губ, как он всегда делал, разговаривая со взрослыми. Миссис Харгривз посмотрела на них обоих. — Один и девять, дорогой. Джек автоматически полез в карман пиджака. Его пальцы сомкнулись на пустоте. Ни кошелька. Ни монет. Только ворсинки и раздавленное печенье. Осознание настигло его, как неожиданный удар. Он вышел из школы, имея при себе только одежду и глупую, едва сформировавшуюся идею пойти на прогулку. Жар расползся по шее Джека. Он чувствовал, что Кэмборн стоит прямо там, вполне близко, чтобы всё видеть. Рука Джека оставалась в кармане, словно приклеенная. Он чувствовал, как горят уши. Так не должно было быть. Он должен был сам решать дела. Платить, принимать решения, стоять в нужном месте и говорить нужные слова. Так всё и работало. Так поступал его отец — никогда не повышал голос, никогда не был вынужден, потому что мир сам собой складывался вокруг него. Заслужил право стоять впереди. Заслужил право первым достать свой кошелёк. И вот Джек стоял с пустыми руками, словно девушка на первом свидании, ожидающая, что её парень поступит прилично. Кэмборн слегка наклонился вперёд, как ни в чём не бывало.  — Два, пожалуйста. За один и девять. — Он вытащил пару купюр из кармана пальто — помятых, словно они там уже давно лежали — и без лишних слов положил их на прилавок. У Джека так сильно скрутило живот, что ему показалось, будто его сейчас стошнит. Он последовал за Кэмборном от окна, потому что не знал, что ещё делать. Где-то в глубине души голос его отца очень чётко говорил: «Мужчина платит. Мужчина руководит. Мужчина не стоит там, как какая-то чёртова запасная часть, пока сын какой-то «ведьмы» изображает из себя джентльмена». Они остановились у прилавка со сладостями. Кэмборн перебирал один из чеков в пальцах, читая мелкий шрифт. Джек смотрел ему в затылок и чувствовал, как слова выходят из него, прежде чем он успевал их остановить. — Я верну их. Это вырвалось фальшиво, резко и как вызов. Словно даже мысль о споре с Джеком заставила бы его пожалеть об этом. Кэмборн поднял глаза. Их взгляды встретились на секунду. — Не нужно. — Я сказал, что верну. Не придумывай. Кэмборн слегка наклонил голову, немного растерянно. Затем он очень тихо, без малейшего раздражения, сказал: — Не нужно. В следующий раз. В следующий раз. Простое заявление, как будто Кэмборн уже решил, что будет следующий раз, и ничего страшного, если Джек захочет заплатить тогда. Джеку хотелось возразить. Хотелось прямо сейчас сунуть ему деньги, хотя у него их не было. Хотелось сказать что-нибудь едкое о благотворительности, гордости и о том, кем, черт возьми, Кэмборн себя возомнил. Но гнев никак не хотел его задеть. Он словно обходил Кэмборна, когда тот смотрел на него — открыто, спокойно, словно ему действительно нравилось стоять здесь, в полумраке фойе «Гомона», с Джеком. — Хорошо, — пробормотал он. — Неважно. Джек сунул билет в карман и повернулся к дверям, ведущим в зрительный зал. Свет уже был приглушен, лишь тусклые желтые лампы вдоль стен, чтобы люди могли найти свои места, не споткнувшись. Впереди большой экран все еще был пуст, шторы закрыты, но проектор уже гудел где-то высоко в задней части зала. В паре рядов ближе к сцене сидели люди — в основном пожилые и несколько девушек, хихикающих над чем-то, — но зал был заполнен даже не наполовину. Первый ряд, дешевые места. Он точно знал, что это значит: запрокинутые шеи, слезящиеся глаза от того, что смотришь прямо на экран. Это нормально. За это заплатил Кэмборн. Неважно. Он направился по проходу слева, прямо к сцене, как и было указано на билете. Кэмборн не последовал за ним. Он стоял на тонкой полоске ковра, голова наклонена, глаза сканировали ряды. — Сзади куча свободных мест. — прошептал он. — Вид будет получше. Давай. Задние ряды. Куда каждый городской идиот с двумя пенни отведет свою девушку пообжиматься. Куда свет едва доставал, и где никому непонятно, что же делают руки под куртками. Где Коди Кокэрон — огромный тупой Коди с его жирными волосами и громким смехом —стал бы лапать какую-то бедняжку, достаточно тупую, чтобы согласиться. Джек уже почти видел это перед глазам: влажные звуки, хихиканье, скрип сидений, когда кто-то двигается слишком близко. Омерзительно.  И Кэмборн хотел сесть там… вместе. Он уже повернулся и начал идти по боковому проходу, и Джек всё равно проследовал за ним, ведь он не собирался позволять Кэмборну думать, что это его беспокоит. Иначе Джеку пришлось сидеть бы в первом ряду одному, а Кэмборн бы был там, где ему комфортно. Нет. Ни за что. Задний ряд был почти пуст. Только старик, спящий на трех сидениях, и парочка, то ли целующаяся, то ли нет; Джек не очень долго смотрел чтобы понять. Они просидели весь вступительный мультфильм, не говоря ни слова. Это был один из тех ярких, шумных, с котом и мышью и слишком большим количеством столкновений — местами довольно забавный, но в основном клишированный. Джек смотрел его, потому что больше делать было нечего. Экран был большой и громкий, и он хорошо заполнял темноту. Кэмборн посмеялся лишь раз или два — тихо, под нос, как делают люди, когда что-то застает их врасплох. Джек едва ли усмехнулся. Основная картина началась сразу после. Какая-то черно-белая вещица про детектива в Лондоне. Дождливые улицы, длинные пальто, люди, разговаривающие обрывками. Джек видал лучше. Сюжет затянулся где-то в середине, диалоги стали вымученно умными. Тем не менее, время шло. Он откинулся на сидении, сложив руки, и позволил истории идти, не слишком увлекаясь. Время от времени его взгляд скользил в сторону. Кэмборн внимательно смотрел на экран — подбородок покоился на руке, лицо со спокойным выражением, будто ему правда было интересно, найдут ли пропавшее ожерелье или что-то в этом роде. Раз или два Джек ловил очертания его профиля в сине-белом свете экрана: прямой нос, растрепанные волосы, слегка приоткрытый рот, будто он хотел что-то сказать, но не решался. Они не разговаривали, прямо как Кэмборн и обещал. И, в сравнении с болтовней Мориса, это было приятно. Фильм шел, кресла, если привыкнуть к пружинам, были удобными, и аудитория была тихой. Ну, если не считать случайного кашля или шелеста оберток сладостей. Когда начались титры, Джек вытянул ноги под сиденье спереди. Кэмборн тоже потянулся, размял плечи и слегка повернул голову.  — Неплохо. Хотя немного медленно в середине. — Да уж, —  согласился Джек. — Можно было бы вырезать минут двадцать. Но гораздо лучше чем торчать и бездельничать в общей комнате. Кэмборн кивнул. Джек встал первым, и они двинулись по коридору. Они вышли на улицу. Холод ощущался хуже, особенно после удушливого тепла кинотеатра. Фонари были уже включены, отбрасывая желтые пятна света на влажный асфальт. Большая часть магазинов уже повернули табличку на «Закрыто». Джек посмотрел налево, на школьную дорогу, потом направо, в никуда. Дорога назад в одиночку показалась слишком долгой. Не потому что он боялся темноты — он не был ребенком — он просто всё ещё не хотел возвращаться в школу. — Ты сейчас идешь обратно? Джек двинул плечом. — Допустим. Кэмборн бросил на него взгляд — быстро, боком — потом кивнул по направлению к концу главной дороги. — Я могу дойти с тобой до церкви. Мне по пути. — Ладно, — он согласился. — Если ты туда собираешься. Они пошли. Джек первый нарушил тишину. — Так чем ты занимаешься весь день? Ты упоминал что-то о работе. Кэмборн смотрел на асфальт перед собой. — Ателье. На Маркет-лейн. Подшивка, украшения, странные костюмы для отчаявшихся. В основном, женские вещи — платья, юбки, пальто. Зима все время занята. Все хотят чтобы их накидки были достаточно теплыми перед заморозками. Джек прыснул прежде чем успел остановиться. Короткий, грубый звук, громче чем планировалось. — Шитье. Ты работаешь швеёй. Кэмборн ответил не сразу. Что-то изменилось в его челюсти — он не сжал их, было больше похоже на укус щеки. — Это сдельная работа. — он наконец сказал. — Такая же, как и другие. Джек вновь почувствовал зарождающийся смех — на этот раз злой, обдуманный. Он выплеснул его, вкладывая все значение.  — Господи. Ты сидишь там весь день с иголкой и ниткой, как какая-то старуха в задней комнате, булавки в зубах и всё такое? Слова осели. Джек чувствовал это. Он хотел этого. Хотел вернуть дистанцию, свой привычный рост. Хотел, чтобы Кэмборн сорвался, съежился или, по крайней мере, смутился, чтобы Джек мог снова почувствовать себя правильно. Кэмборн смотрел на землю — тротуар, небольшую лужу, освещенную фонарем. Его щёки порозовели — заметно, даже в желтом свете. Он потянулся, оттянул манжет рубашки, будто она стала слишком узкой, и рука вновь вернулась вниз. Когда он заговорил, его голос звучал ниже обычного. — Это работа. —  он остановился. Сжал губы. — И я хорош в ней. Джек сделал дешевый выстрел, потому что он мог, потому что он чувствовал себя маленьким и хотел сделать кого-то другого еще меньше себя. А Кэмборн даже не попытался выстрелить в ответ. Не дал Джеку удовлетворения. Улыбка сползла с его лица. — Я не говорю что это бесполезно. Я сказал, что это женская работа. Женская работа в основном важная. Кэмборн увел глаза. Какое-то время он не отвечал, и момент некомфортно растянулся. — Восемь месяцев назад я сшил вещь, за которую мне не стыдно. —  он сказал это без явного смущения. — Я сшил жилет. Он неидеальный, но я его ношу. Джек попытался это представить и, к своему удивлению, смог это сделать. Кэмборн шьет жилет, за каким-то столом в доме за скотобойней, вероятно, в свете ночной лампы. В этой картинке не было ничего странного, что делало это ещё страннее. Когда они дошли до поворота, Кэмборн остановился. — Ну вот. — он сказал. — Отсюда ты справишься? Джек кивнул. Кэмборн слегка кивнул в ответ. Потом добавил, как запоздалую мысль: — Спасибо, что пришел. Это было хорошо. — Да. — Джек сказал. — Неплохо. — В это же время на следующей неделе?.. Если тебе позволят. Джек на мгновение взглянул на него. Вечер был холодным, фонарный столб за Кэмборном создавал влажный ареол, и вопрос был таким же простым, как прошлый, а ответ опять казался очевидным. Джек уже собирался согласиться и раздумывал, какой оттенок нежелания в это согласие добавить. — Я заплачу за оба. — сказал он вместо того. Уголок губ Кэмборна поднялся. — Отлично.