No Lord Among the Fireflies

— Она умерла во вторник, —  сказал Морис. — Моя мама услышала от миссис Элбрайт. Во вторник, и её нашли через три дня. Роджер издал непонятный звук, лишь отдаленно похожий на смех. — Подходит.  — Что конкретно? — Ведьма умирает во вторник. Середина недели. Она даже не смогла нормально справиться со смертью. Они шли по Аллертон-Роуд, пряча руки в карманы и никуда определенно не направляясь. Их школьные ботинки ещё поблескивали после утренней проверки, хотя тротуар их изрядно испачкал. Вторая половина дня, и мир уже окунулся в эту серую атмосферу конца октября — дождя пока не было, но он вот-вот наступит — и запах угля проникал всюду: в их воротники, между табачной и мясницкой лавками, пробираясь в шерсть их курток так, что никакое проветривание не спасет. Женщина с коляской перешла дорогу, не поднимая глаз. Колокольчик над аптекой прозвенел, сообщая об ушедшем покупателе. Джек шел слегка впереди и молчал.  Он часто ходил впереди, и часто был тих, и обе эти вещи, как правило, происходили сами собой, без намерений с его стороны. Его отец не уставал повторять: пустая бочка громче гремит. — Говорят, Отец Браун поехал туда. — Морис продолжил. — Он и Рейдмахер. Поехали в этот дом утром пятницы. Миссис Элбрайт сказала, что пахло… — Морис. — Джек встрял, даже не утруждаясь повернуться. — Ну что? — Заткнись про запахи. Морис заткнулся. Джек вывернул воротник против влажного ветра. Они прошли мимо газетного киоска и узкого переулка рядом с ним, где кто-то написал на кирпичах что-то такое, что староста заставил бы оттереть собственной зубной щеткой. Небо впереди было цвета старой грязной воды, а улица была такой, как обычно бывает в это время воскресенья — редела, становилась тихой, уступая место бездомным кошкам и мальчикам, которым больше некуда было идти. У них, теоретически, было лучшее место для прогулки. Их отпустили в половину второго и обязали вернуться к шести, и город раскрылся перед ними привычной скудностью — кинотеатр, закусочная, музыкальный магазин, где можно послушать то, что ты не можешь купить. Вот что считалось свободой воскресного дня. — Женщины в магазине вчера об этом говорили, — Роджер продолжил. У него была способность распространять слухи так, будто это были точные факты. — Говорили, что женщина Кэмборн зависала на церковном дворике. Матери разглядывали её украшения, пытаясь понять, пахнут ли они могильной землей, или этот «аромат» шел от неё самой. Ещё говорят, что она останавливалась на обочинах со своей этой огромной сумкой и собирала всё, что оставалось под колесами машин. Кроликов, в основном. Лисов. Всё, что оставалось. — Парни говорят, что она отправляла сына ночью. — прошептал Морис. —  На кладбище. Бог знает, чем он там занимался. Бог знает. Джек видел Кэмборна-мальчика раза три или четыре за последний год. Он не особо об этом задумывался или запоминал. Кроме одного случая, на автобусной остановке — вечером, мальчик стоял отдельно от двух ждущих женщин с открытыми книгами в руках, которые они не читали. Потом Джек поднял голову, и их взгляды встретились всего на мгновение. Кэмборн не отвернулся первым, и именно это надолго запомнилось Джеку, необъяснимо раздражая. Обычные люди, заметив взгляд Джека на себе, что-то делали со своим лицом — расплывались в улыбке, шустро отводили глаза, находили что-то невероятно интересное на тротуаре. Замечать это не считалось высокомерием. Это было просто обычно. Это была система, и она работала. Кэмборн на системы плевал. Джек думал об этом, вероятно, целый день. А потом забыл, и это казалось правильным решением. Дома сужались. Аллертон-Роуд превратился в Аллертон-Лейн, дороги стали уже и старше. Каменные стены с дырами. Живые изгороди. Потом почти ничего не осталось, а слева, где-то за голыми деревьями, виднелась скотобойня — её ещё не было видно, но воздух изменился, к углю и сырости вплелся запах гнили. Каждый мальчик в школе знал этот край города. Священники разделились во мнениях. Кто-то закатывал глаза — достаточно, хватит распространять слухи — а кто-то замирал и тихо говорил, что мальчикам стоит держаться подальше от этого места. Брат Хэррингтон однажды поймал двух четвероклассников за рисованием её дома в тетрадях, и заставил их трижды переписать сорок-второй псалом лучшим почерком. Не в наказание, сказал он. Для напоминания. Джеку было двенадцать, когда он впервые услышал имя Кэмборн, и тогда это было ничего, кроме легенды. Ему шестнадцать сейчас, и это всё ещё ничего, кроме легенды. Он верил только в то, что может видеть. Он верил в порядок хора, в специфическую тяжесть молчания отца, в то, как меняется комната, если зайти в неё правильно. Абстрактные угрозы никогда его не волновали. — Её сынок сам устроил похороны. Сделал гроб, можете себе представить? Констебель Рейдмахер сказал что он проделал неплохую работу. — Роджер повернулся к Джеку. —  Представь. Твоя мама умирает, а ты просто… сколачиваешь пару досок и закапываешь её во дворе.  — Она похоронена во дворе? — переспросил Морис, поднимая брови. — Не на церковном дворе. В своем собственном саду. — Это вообще законно?  — Я не уверен, что об этом говорит Конституция. — ответил Джек. — Кто-то обязан это прекратить. Джек не ответил. Он смотрел вперед, туда, где справа обрывалась живая изгородь, и сквозь голые деревья виднелась крыша Кэмборнского дома. А перед ним, на обочине: серый автомобиль с полицейскими номерами и две фигуры, стоящие рядом, и третья чуть дальше. Он остановился. Роджер и Морис подтянулись ближе. — Это что, Рейдмахер? — шепну Морис. — Пойдемте. — Джек, куда ты- Джек уже свернул с дороги, пролез через щель в живой изгороди в высокую траву внутри обочины. Он присел на корточки и двинулся вдоль забора — старое дерево, подгнивающее снизу, с дырами в равные промежутки — и вот отсюда можно подслушивать и оставаться незамеченным. Он не стал раздумывать о причинах этого действия. Это был просто более интересная возможность, и он всегда тяготел к интересным возможностям, подобно тому как вода течет к низинам, без всякой особой помпезности. Позади него повисла пауза, затем послышался неохотный звук шагов. Через дыру в заборе было видно трех мужчин, стоящих на расстоянии двадцати шагов. Крупный мужчина, прислонившийся к машине, был Рейдмахером, сигарета в его руке была небрежно сжата, он почти не курил — его дважды избирали в местное управление, словно какой-то неряшливый семейный салун, за неимением лучшего варианта. Молодой мужчина рядом с ним выглядел так, будто пришел сказать что-то важное, но у него заканчивались слова. А третий мужчина — Джек узнал его по пальто раньше, чем увидел лицо — был отцом Брауном из школы. Локоть Роджера толкнул его под ребра. О чем они говорят? Джек оттолкнул его. Ни о чем. Если хочешь услышать — иди сюда сам. Роджер не двинулся с места. Голос молодого полицейского звучал тонко и уверенно во влажном воздухе. — …Нужно что-то сделать. Вот и всё, что я хочу сказать. Мы не можем просто… — Что мы не можем сделать? — произнес Рейдмахер без какой-либо особой интонации. Он затянулся сигаретой, выдохнул, и дым смешался с общей серостью окружающего пространства. — Скажи мне конкретно, Дэн. Чего ты хочешь? — Мы считаем это биологической угрозой. Достаньте ордер на эксгумацию, и мы покончим с этим. — Парни из большого города подтвердили естественные причины смерти. Инсульт или что-то подобное. — Рейдмахер посмотрел на свою сигарету. — Этот парень смастерил ей гроб и похоронил её в шестидесяти футах от своего дома. У половины мировых судей есть семейные участки под лужайкой. Если хочешь обратиться к ним, то обращайтесь. Твоё имя должно быть в документах. Дэн повернулся к отцу Брауну, словно собирая сторонников. — Отец. Он может Вас выслушать. Вы могли бы с ним поговорить. Браун окинул взглядом дом.  — Моя позиция не загадка. Святая земля была бы уместнее. Это было бы лучше и для мальчика, если он намерен остаться здесь — Пауза. — Но я не думаю, что мы сможем его заставить. Эндрю прав. Никакой суд к этому не прикоснется. Джек приблизился к пролому в заборе. Рейдмахер бросил сигарету и задавил её ботинком. — У мальчика умерла мать. Оставьте его в покое. Он открыл дверь машины. Двигатель завелся, и Дэн на мгновение замер, как это обычно бывает у мужчин, которые хотели поспорить и поняли, что проиграли, а затем сел в машину. Рейдмахер съехал задним ходом с обочины и выехал на дорогу, не глядя на Брауна, и звук двигателя затих по направлению к городу. Браун остался. Он по-прежнему стоял лицом к дому — во дворе росло дерево, расколотое молнией у ствола, и что-то висело на одной из нижних ветвей, чего Джек отсюда не мог разглядеть, — его руки были в карманах пальто, и он, казалось, молился или делал что-то на молитву похожее. Затем он повернулся и пошел обратно в сторону города, его шаги затихли, и они остались одни. За спиной Джека хрустнула ветка. Что-то ударило его по пояснице — не так сильно, чтобы сбить с ног, но достаточно для того, чтобы ладони уперлись в гравий. — Какого черта ты тут делаешь. Не вопрос. Усталая и вялая фраза обессиленным для разговоров голосом. Джек встал, не успев об этом подумать — ведь перед кем-то нельзя было лежать на земле, если это было возможно — и повернулся. Как гром среди ясного неба, перед ним появился Саймон Кэмборн. Он видел Кэмборна издалека, сквозь толпы, на автобусных остановках. Вблизи все было иначе. Он был худощавого телосложения, ниже Джека, с темными волосами, которые в школе уже давно бы сбрили, и лицом, которое отличалось особой изможденностью человека, почти не спавшего и даже этого не заметившего. На нем была рубашка с длинными рукавами, предплечья грязные, костяшки пальцев потемнели от чего-то, что было не просто грязью. Следы грязи были и на подбородке, как будто он вытер лицо, не задумываясь, и Джек невольно перевел взгляд туда, прежде чем решил это сделать. И он смотрел на Джека так же, как и с другой стороны дороги, на автобусной остановке — прямо, без всякого смягчения, которое должно было произойти во время взгляда в глаза. Чистое внимание, которое, по-видимому, решило, что Джек достоин этого, и ждавшее, чтобы узнать, не было ли это ошибкой. Джек медленно отряхнул ладони о брюки и встретился с ним взглядом. — Мы гуляли. Кэмборн секунду на него смотрел. — Обычно люди гуляют по дорогам. Джек заметил, что его голос был тише, чем он ожидал. Не мягкий — в нём не было ничего неопределённого — просто низкий, неторопливый. — Мы проходили мимо. Где-то справа от него зашуршал кустарник — Роджер, без сомнения, и Морис следом. Его кто-то дернул за руку, но он не двинулся. Он услышал, как они убежали, не глядя. Кэмбурн взглянул в сторону звука, затем обратно.  — У тебя надёжные друзья. — Они быстрые. — Я заметил. — Он окинул Джека взглядом, не медленно, не с особым интересом, и сама оценка — её безличность, её тщательность — задела его так, что Джек тут же отнёс её к категории раздражающей и на этом остановился. — Ты подслушивал. Джек понял, что не может честно это опровергнуть, и у него оставалось два варианта: либо всё равно отрицать, что было бы неубедительно, либо промолчать и оставить всё как есть, что он и выбрал. Он полностью выпрямился, отдалившись от наблюдения на несколько сантиметров. Взгляд Кэмборна на мгновение скользнул по руке Джека, по царапине.  — Проходили мимо. — фыркнул он, но без особого обвинения. Казалось, он что-то переосмыслил, и когда заговорил снова, в его голосе исчезла резкость. — Моя мать умерла. Люди «проходят мимо» всю неделю. Джек посмотрел на него. Чувство, которое охватило его, было не горем, а скорее внезапным, безжизненным осознанием того, что он на самом деле здесь делал, как это выглядело с того места, где стоял Кэмборн, что это было на самом деле. — Мне жаль. Насчет твоей матери. Выражение лица Кэмборна на мгновение изменилось — на него мелькнуло едва заметное удивление, — но тут же вернулось к обычному. — Спасибо — а затем просто: — Большинство людей испытывают облегчение. В этом не было ни жалости к себе. Никакого призыва к возражениям. Просто то, во что он верил, изложенное ясно и недвусмысленно. Джек перебрал очевидные ответы и обнаружил, что ни один из них не был достаточно честным, чтобы сказать что-либо вслух, поэтому он промолчал. Кэмборн вытер руки о штанины и протянул ладонь вперед. Странный жест. Почти формальный — как будто они встретились на школьном мероприятии, как будто это был обычный разговор. Джек на мгновение посмотрел на руку. Он невольно вспомнил, что Роджер говорил по дороге — кладбище, мертвые животные, то, что происходит, когда прикасаешься к тому, к чему прикасались Кэмборны, — и узнал в этих мыслях мысли Роджера, а не свои собственные. В одно мгновение Джек решил, что он не из тех, кто позволяет мыслям Роджера принимать за него решения. Поэтому он взял ладонь и пожал её. Теплая. Сухая. Ничего сверхъестественного. — Мерридью. Джек Мерридью. — Знаю. — Кэмборн отпустил его руку. — Саймон. Я иногда вижу тебя в кино. Джек моргнул. — В кино. — В основном по субботним вечерам. А иногда и по воскресеньям. Ты сидишь у прохода, в четвертом или пятом ряду от конца. Твой друг… — он сделал паузу. — Тот, кто бежал вторым. Он разговаривает во время фильмов.  Джек нахмурился. Он не помнил, чтобы когда-либо видел Кэмборна в кино. Как он мог его не заметить? Возможно, тот сливается с темнотой после того, как гаснет свет. Мысль пришла ему в голову прежде, чем он успел что-либо предпринять: он наблюдал за тобой. Она пришла, и он посмотрел на лицо Кэмборна — на его тщательно выверенную нейтральность, на легкую отстраненность, на глаза, которые ничего не отображали, — и переосмыслил его. Нет. Не наблюдал. Просто заметил. Была разница, и, похоже, в случае с Кэмборном, существенная. — Да, — вздохнул Джек. — Это невыносимо. Он дважды объяснял мне, почему на главную роль в «Третьем человеке» был выбран неудачный актер. — Он был прав? — Абсолютно. Что делает это еще хуже. — Слова вырвались у него прежде, чем он успел их обдумать, и он, услышав их, слегка подумал, что не собирался говорить ничего смешного. Но Саймон почему-то усмехнулся. Это был неожиданный звук. Джек, несколько против своей воли, обнаружил, что хочет услышать его снова. — Он тебя раздражает?  — Иногда. — И всё равно ты его берёшь с собой. — Он мой друг. — Так вот оно что. — Саймон слегка наклонил голову, изучая Джека с той же неторопливой улыбкой, и Джек всё ещё не мог понять, ирония это или нет. — Тебе повезло. Что у тебя есть друзья. Он сказал это без особого смысла. Джек не мог понять, была ли это жалость к себе или просто наблюдение, и эта неуверенность вызывала дискомфорт, который он предпочел не анализировать. — Сколько тебе лет? Кэмборн моргнул. Впервые что-то застало его врасплох.  — Что? — Я пытаюсь понять, где ты должен быть.  В городе была система. Школьный возраст — значит ты в школе. Если ты не учишься — ты работаешь, а если работаешь, то тебе как минимум семнадцать. Кэмборн не выглядел на семнадцать.  — Независимо от того, должен ты учиться в Сент-Эдмундсе или нет. — Я бросил школу. — Короткая, обдуманная пауза. — Мне пятнадцать. Не упоминай об этом у школы или где-то вообще. Я сказал людям с работы, что осенью мне исполнится восемнадцать. И я бы предпочел, чтобы они так и думали. Что именно, по мнению Саймона, собирался сделать Джек — прийти в участок и донести на него за работу на два года моложе? Странно такое говорить. Хотя, как признал Джек, возможно, это не такое уж и необоснованное предположение для человека, который только что застал его прячущимся за забором возле своего дома. — Я никому не скажу. — Хорошо. — Кэмборн единожды кивнул и тема, казалось, была закрыта. Послеобеденный свет стал тусклым и приглушенным, таким, что казалось, будто всё вот-вот обернется чем-то неприятным. На дорожке ничего не двигалось. Во дворе за забором стояло расколотое дерево с чем-то, что Джек так и не смог разглядеть, а янтарный свет в окне теперь был немного различим на фоне бледнеющей серости. — Мне пора идти. — сказал он. — Конечно. — Пауза. Затем взгляд Саймона на мгновение упал на руку Джека — на поцарапанную ладонь, которая начала сильно щипать.  — Промой её, когда вернешься. — Я и собирался. — Хорошо. — Саймон почесал затылок и посмотрел на дорожку. Этот жест был незначительным и почти неловким, и Джеку показалось, что это первое, что он сделал, выглядящее не совсем спокойно. — И… прости. За то что толкнул. Эти трое стояли у меня на пороге с восьми утра. Младший, Харрис или как там его…  — Рейдмахер называет его Дэном. — Дэн. — имя прозвучало безжизненно и бесцветно. — Он постучал дважды, прежде чем я успел выпить кофе. Во второй раз у него были свои соображения о том, где следует похоронить мою мать, а где нет, и не подумал ли я, что кладбище было бы более подходящим местом для… — он замолчал. На мгновение сжал губы и посмотрел на сад. Джек проследил за его взглядом. За угол дома, в шестидесяти футах от них, не осевшая земля казалась мягче и темнее, чем трава рядом. Очевидно, довольно очевидно. Обычная земля. Он почти открыл рот — почему бы тебе не позволить нормально её похоронить? — и тут же замер. Всю его кожу внезапно накрыло мурашками. Мысль появилась неожиданно и сразу воплотилась перед глазами: тяжесть лопаты холодным утром, деревянная рукоятка, скользкая от росы. Само по себе копание, просто работа, обычная работа, во время которой можно держать себя в руках. А потом наступает другая часть, ужасная часть, которую надо выполнить после копания, и тебе нужно быстро накрыть её лицо, и тяжесть её тела в твоих руках, та тяжесть, которую после никому не сможешь нормально описать. И твои руки покроются мозолями и волдырями, которые будут лопаться и чесаться всю неделю, и потом они уже перестанут болеть, и оно будет чем-то очень другим, это «после». Он посмотрел на Кэмборна, который всё ещё смотрел на сад с этим усталым и нечитаемым выражением лица, и Джек решил промолчать. — Верно, —  вместо этого он сказал немного грубее, чем планировал. — Мне пора. Саймон кивнул. Джек развернулся. — Джек. Он остановился. Повернулся. Слышать своё имя голосом Кэмборна было странно — не неприятно, просто… необычно. Ново. Саймон слегка опустил взгляд. Не совсем вниз, но куда-то в область ключиц Джека, вместо его глаз. Он открыл рот, закрыл, и, наконец, заговорил, глядя на забор. — Пятница, показ в пять вечера. Я буду там в любом случае. Приходи, если захочешь. Клянусь что не скажу ни слова во время фильма. Джек почувствовал как нагревается его шея. Сразу же он сказал себе, что вариант был один, и он был до боли очевиден. Он не станет сидеть в тьме кинотеатра вместе с Кэмборном и не подаст городу на неделю сплетни на блюдечке с золотой каемочкой. Джек слишком много времени потратил на создание репутации, чтобы рисковать ей ради мальчика, живущего за скотобойней, чья мать была похоронена в своем собственном саду, о котором у Роджера были специфичные и определенные мысли. Как говорил его отец: тебя знают по тому, с кем тебя видели. Он, вероятно, имел в виду это как предупреждение, и он не был неправ. Смышленые мальчики держатся подальше от неприятностей. Но очевидность этой идеи пошатнулась, когда Джек внимательнее всмотрелся Саймону в лицо. В нем не было мольбы, не было попытки навязаться. Он говорил так, будто это была сделка на равных, будто он не просил о одолжении. Джек встречал мальчиков, которые цеплялись за него, и мальчиков, которые провоцировали; Саймон не был ни тем, ни другим. Он просто стоял там, замкнутый, уже будто готовый к отказу. Это всколыхнуло в Джеке те чувства, которые не смог бы ни один слух. — Я посмотрю как пройдет неделя. — он наконец заключил. — Я приду, может быть, если мне позволят. Уголок губ Саймона приподнялся — не совсем улыбка — и упал, так улыбкой и не став. — Отлично. Доброго вечера, Джек. Джек развернулся и ушел, даже не обернувшись на повороте.  Джек уверял себя, что он предпочитал мальчишек которых возможно прочитать. Которых можно контролировать. Он сказал себе, что точно отклонит это приглашение. Аргумент был убедительным, но он не смог унять жжение, остававшееся у него в затылке.