Канарейка для императора

Глава шестая

Канарейка во дворце

Кабинет императора утопал в утреннем свете, пробивавшемся сквозь высокие стрельчатые окна. Леон сидел за массивным дубовым столом, заваленным свитками, донесениями и государственными печатями. Он уже третий час разбирал бумаги, но мысли его были далеко. Перо замерло в руке. Он смотрел в окно, но не видел сада за ним. Он слышал голос. Тот самый. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Песня о сломанной канарейке. Песня о месяце и солнце. И сегодняшняя — весёлая, озорная, о кошке и мышке. Три раза. Три голоса — три разные песни. И каждый раз он не мог увидеть ту, кто пела. Будто призрак. Будто сама музыка жила во дворце. Дверь распахнулась без стука, и в кабинет ворвался граф Филипп де Монтегю — друг Леона с детства, единственный человек, который мог входить к императору без доклада. Высокий, русоволосый, с вечной хитринкой в зелёных глазах, он был тем самым другом, с которым Леон делился и победами, и поражениями. — Ну что, император? — Филипп упал в кресло напротив стола, закинул ногу на ногу и ухмыльнулся. — Слышал, тебе вчера дали отворот-поворот. Сама маркиза отказалась от самого Леона Светозарного. Позорище! Леон усмехнулся, хотя внутри всё ещё неприятно кололо. — Не начинай, Филипп. — Нет, я серьёзно, — граф подался вперёд, сверкая глазами. — Двадцать четыре года, император всей империи, герой войны, красавчик, каких поискать, — и его отвергает девушка. Я бы на твоём месте повесился в саду на ближайшем дубе. — Хватит, — рассмеялся Леон, швыряя в друга смятой бумажкой. — Она была права. Я не собираюсь жениться на той, кто смотрит на меня как на выгодную партию. — А на кого ты собираешься жениться? — Филипп поднял бровь. — На очередную фрейлину, которая с тобой переспит и исчезнет? Или, может, решил остаться холостым до старости? Леон замолчал. Он снова посмотрел в окно и провёл рукой по подбородку. — Я слышал голос, — сказал он тихо, и в голосе его было что-то странное — почти мечтательное. — Голос? — Филипп нахмурился. — Какой голос? — Красивый. Самый красивый, что я слышал в жизни. — Леон взял лист бумаги со стола, на котором уже были набросаны строки. — Я слышал его три раза. Первый раз — позавчера, в боковой галерее. Кто-то пел о сломанной канарейке. Так пела, что у меня сердце сжалось. Филипп прищурился, но промолчал. — Второй раз — вчера ночью, на башне. Песня о месяце и солнце. Я стоял внизу и слушал, как заворожённый. А третий раз — сегодня утром, в саду. Весёлая песня о кошке и мышке. — Леон усмехнулся уголками губ. — Представляешь? Одно и то же место, один голос, а я до сих пор не знаю, кто это. — Может, это призрак? — хмыкнул Филипп. — Нет. Это живая девушка. Я видел силуэт. Тонкая, светлые волосы. Но она всегда слишком далеко или за гобеленом. И я не могу просто ворваться и посмотреть, кто это. Это... как будто я спугну волшебство. Филипп наклонился и взял листок, на котором Леон торопливо записал слова песни. Он прочитал их молча, и выражение его лица сменилось с насмешливого на серьёзное. Канарейке сломали крылья, Посадили в тесную клеть. Она помнит небо и высь, Но не знает, как улететь. Филипп дочитал до конца и отложил бумагу. Он посмотрел на друга с новой, необычной для себя серьёзностью. — Леон, — сказал он тихо. — Это не просто песня. Это чья-то душа. Тот, кто это написал или спел, вложил в это столько боли, что... — он покачал головой. — Это очень трогательно. У меня мурашки по коже, если честно. Леон кивнул: — Я знаю. Я слушал её с первой ноты и до последней, и в груди было так, будто меня ударили. Она пела не просто так. Она пела о себе. О своей боли. О своей любви. Филипп откинулся на спинку кресла и хмыкнул: — И ты хочешь найти её? — Хочу. Но не как император, — Леон встретился с ним взглядом. — Как человек. Я хочу знать, кто она. Я хочу видеть её лицо. Спросить, почему она поёт такие песни. И кто сделал ей больно. — И что ты сделаешь, если найдёшь её? — осторожно спросил Филипп. Леон замолчал на долгую минуту. — Не знаю, — ответил он честно. — Может быть, просто скажу ей, что её голос — самое красивое, что я слышал. И что она не должна прятаться. Филипп усмехнулся, но усмешка была мягкой, почти нежной. — Ах, Леон. Ты, который никогда не запоминает имён своих любовниц, вдруг ищешь незнакомку с голосом. — Он покачал головой. — Тебя это изменит, если найдёшь. — Может быть, — пожал плечами Леон. — Может быть, именно этого мне и не хватало. Он встал из-за стола, подошёл к окну и посмотрел на сад, где сегодня утром звучал тот самый голос. — Она где-то здесь, Филипп. Я чувствую. Во дворце живёт канарейка. И я найду её. Филипп поднялся, подошёл к другу, положил руку ему на плечо. — Найди, — сказал он тихо. — Но будь осторожен. Такие девушки, как эта канарейка, не любят клеток. Даже если они золотые. Леон кивнул, не отрывая взгляда от сада. Он не знал, что канарейка сейчас стоит в коридоре с корзиной цветов и ждёт, когда мадам Ренье позовёт её в малую гостиную. Он не знал, что она слышала его смех через закрытую дверь. И улыбнулась ему. Она не знала, что он ищет её. И что её песни уже поселились в его сердце. *** Элис стояла в коридоре, прижимая корзину с цветами к груди, и слышала сквозь дверь его голос. Он смеялся. Он говорил с другом. Он был счастлив. И ей вдруг стало тепло оттого, что он счастлив, даже если не с ней. Она пошла дальше по коридору, но в её душе пела та самая озорная кошка из песни. Она не знала, что Леон вышел из кабинета через минуту и посмотрел в её сторону. Он увидел мелькнувшее голубое платье, золотистые волосы, лёгкую походку. И его сердце забилось быстрее. — Это она? — прошептал он. — Та, чей голос я ищу? Он хотел побежать за ней, но Филипп остановил его рукой. — Не сейчас, — сказал друг. — Не спугни её. Леон остановился, глядя вслед уходящей фигуре. Но в его груди что-то дрогнуло, и он понял: он найдёт её. Обязательно найдёт.