Канарейка для императора

Глава первая Та, что невидима Рассвет в императорском дворце всегда начинался одинаково — с запаха воска и влажной тряпки. Элис стояла на коленях у камина в покоях вдовствующей императрицы Маргариты и натирала мраморный пол до зеркального блеска. Спина ныла, пальцы покраснели от холодной воды, но она давно привыкла. Четыре года. Почти тысяча четыреста шестьдесят дней, и каждый из них начинался с уборки, пока Её Величество ещё спала в соседней спальне под балдахином из синего бархата. За окном моросил осенний дождь. Стекло запотело, и мир за ним расплывался в серо-зелёное пятно — сады, аллеи, статуи, которые Элис видела каждый день, но никогда не могла разглядеть толком. Как и многое в этой жизни. Она выпрямилась, вытерла руки о передник и взглянула на дверь. Придёт ли он сегодня? Сердце сделало привычный болезненный кульбит. Каждое утро она ждала этого — звука его шагов в коридоре, голоса, который мог разбудить весь дворец. Иногда он приходил к матери с утра, наскоро, с чашкой кофе в руках, чтобы поцеловать её в щёку и убежать на совет. Иногда не появлялся неделями — когда был в походах или в южной резиденции. Элис знала, что сегодня он во дворце. Вчера вечером она видела его в главном зале на ужине с послами — в тёмно-синем камзоле, с этим его вечным полупрезрительным изгибом губ, с золотым солнцем на руке, которое мерцало при каждом взмахе бокала. Она стояла у стены с серебряным кувшином и смотрела на него, пока никто не видел. Как всегда. Он не заметил её. Конечно, не заметил. Зачем императору смотреть на служанку с кувшином, когда за его столом сидят герцогини в алмазах и посольские дочери с декольте до пупка? Элис опустила взгляд на свои руки — красные, шершавые, с вечными мозолями от тряпок и щёток. Четыре года. Она мечтала о нём четыре года, а он даже не знал её имени. Скрипнула дверь. Элис вздрогнула и метнулась к столу, схватив графин с водой — нужно было сделать вид, что она занята. Но в дверях стоял не Леон. Вошла старшая фрейлина, мадам Ренье, худая женщина с птичьим лицом и вечно недовольным ртом. — Элис, цветы завяли, замени их к приходу Её Величества, — бросила она, даже не взглянув на девушку. — И проследи, чтобы на столе не было пыли. Император сегодня будет завтракать с матерью. Элис сглотнула. — Да, мадам. Фрейлина вышла так же быстро, как и вошла. А Элис осталась стоять у стола, сжимая графин так сильно, что побелели костяшки. Он придёт. Сегодня. Через час, может быть, через два. Она увидит его. Снова. И снова будет делать вид, что он — просто воздух, а она — просто мебель. Элис поставила графин на место и принялась менять цветы — увядшие розы на свежие астры, которые она принесла из оранжереи ещё на рассвете. Каждый стебель она ставила с тихой аккуратностью, будто это было не просто украшение, а молитва. Пальцы дрожали. Она вспомнила вчерашний вечер. Как Леон наклонился к уху фрейлины Изабель — той самой, рыжеволосой и смешливой, что всегда слишком громко смеялась у него в гостях. Он шепнул ей что-то, и та зарделась, прикусила губу и опустила ресницы. Элис видела это с другого конца зала. Видела, как они вышли вместе. Видела, как он положил руку ей на поясницу. А ночью, возвращаясь в свою каморку через восточную галерею, она услышала смех. Женский. Из его покоев. И шаги, и звук падающей одежды. Она тогда замерла у колонны, прижав ладони к лицу. Простояла так, наверное, минуту. Потом пошла дальше. Утром у неё опухли глаза, и она прикладывала к ним холодные ложки, чтобы мадам Ренье ничего не заподозрила. Элис с силой втолкнула последний стебель в вазу. Не надо об этом думать. Не сегодня. Дверь в покои распахнулась со звонким стуком, и воздух в комнате мгновенно изменился — стал плотнее, теплее, будто в комнату вошло солнце. Элис не подняла головы. Она уже знала, кто это. Она всегда знала, даже не видя — по тому, как вздрагивали свечи, как замирало всё вокруг, как её собственное сердце переставало дышать. — Матушка, вы ещё не одеты? — его голос был низким и чуть хриплым со сна, но в нём звенела та самая лёгкость, которая делала его императором — смелым, беспечным, невыносимо красивым. Элис, склонившись над столом, замерла и задержала дыхание. — Леон, ты мог бы постучать, — раздался голос Маргариты из соседней комнаты. Она уже проснулась и пила свой утренний шоколад, лёжа на кушетке. — Входи, раз пришёл. Или ты только чтобы кофе стянуть? Он рассмеялся — легко, коротко. — Матушка, вы меня знаете. Кофе и ваша улыбка — единственное, ради чего я встаю с постели. Элис смотрела на его руки, лежащие на спинке кресла. Татуировка солнца — золотая, чуть потускневшая от времени, с длинными лучами, которые расходились по всему предплечью. Она видела её тысячи раз. Каждый раз — как в первый. Каждый раз — с болью, которая уже не проходила. Маргарита вышла из соседней комнаты — в шёлковом халате, с лёгкой утренней причёской, но уже с той осанкой, от которой даже стены выпрямлялись. Она была красива даже в свои пятьдесят — статная, седая, с холодными голубыми глазами, которые Леон унаследовал от неё. — Сынок, — она села за стол, и Элис тут же метнулась налить ей горячий шоколад. — Я хочу поговорить с тобой серьёзно. Элис подвинула чашку с бесшумной точностью, опуская взгляд. Она была почти незаметна — такая же часть интерьера, как ковры и портьеры. — О чём, матушка? — Леон взял чашку, отпил и поморщился — слишком горячо. — О внуках, — Маргарита посмотрела на него так, что даже стены сжались. — Ты император. Тебе двадцать четыре года. У тебя нет жены, нет наследника, и, судя по тому, что я вижу, нет даже намёка на серьёзные намерения. Леон фыркнул в чашку. — Матушка, я же говорил вам — государство прежде всего. — Государство без наследника — это государство у края пропасти. — Маргарита отпила шоколад и прищурилась. — Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься по ночам? Мне докладывают. И не от хорошей жизни, а потому что я — твоя мать и твоя императрица-регентша в прошлом. Я должна знать. Элис застыла у буфета, держа в руке серебряную крышку. Она не хотела это слышать. Не хотела знать, что сейчас последует. — Ах, матушка, — Леон откинулся на спинку стула и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Элис перехватывало дыхание. — Вы же знаете — у меня есть планы. — Какие планы? — Маргарита не купилась. — Опять походы? Опять очередная война, чтобы доказать, что ты великий полководец? Ты уже доказал. Теперь докажи, что ты мужчина, который может обеспечить династии продолжение. — О, — он подмигнул ей, небрежно и дерзко, — я этим как раз и занимаюсь, матушка. Продолжением династии. Маргарита подавилась шоколадом, а Элис, сама того не желая, почувствовала, как краснеют её щёки. Она стояла с опущенными глазами, вцепившись в крышку так, что пальцы онемели. Он пошутил. Конечно, пошутил. Для него это была лишь игра слов, шутка для матери, лёгкий способ уйти от серьёзного разговора. Но для Элис эти слова прозвучали как удар. — Элис, ты меня слышишь? — голос Маргариты вернул её в реальность. — Да, Ваше Величество, — прошептала она, не поднимая глаз. — Что угодно? — Принеси ещё шоколада. И будь добра, открой окно — здесь душно. От этого запаха мужчины. Леон усмехнулся, но ничего не сказал. Элис подошла к окну, распахнула створку. В лицо ударил свежий ветер с дождём. Она глубоко вдохнула — и ей стало чуть легче. — Всё, матушка, мне пора на совет, — Леон поднялся, поцеловал мать в щёку и уже направился к двери, как вдруг остановился. Элис, стоявшая у окна, спиной к нему, почувствовала его взгляд. Не повернулась. Он помедлил секунду. Потом произнёс, будто бы между прочим: — У вас новые цветы, матушка. Приятный запах. Астры? — Да, — ответила Маргарита небрежно. — Элис меняет их каждое утро. Леон кивнул, взглянул в сторону девушки, задержал взгляд на её золотистых волосах, выбившихся из-под чепца, на изгибе плеча, — и вышел, прикрыв за собой дверь. Элис осталась стоять у окна. Ветер трепал её волосы. Астры на столе пахли осенью и горечью. Она закрыла глаза. Он не узнает. Никогда. Но у неё хотя бы есть эти цветы. И эта боль. И ещё — маленькая, тёплая тайна, которую она носила в себе уже несколько недель и до сих пор боялась признать даже себе самой. После его ухода Маргарита не унималась. Она отпила шоколад, поставила чашку на блюдце с таким звоном, что Элис вздрогнула, и откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. — Ты видела его, Элис? Видела моего сына? Весь в отца. Тот тоже был красавцем, властителем, героем. И таким же несносным бабником. Элис не знала, куда деть руки. Она стояла у буфета, сжимая край передника, и чувствовала, как в груди разрастается тупая, ноющая боль. — Ваше Величество... — начала она, но Маргарита её перебила. — Не утешай меня, девочка. Я старая императрица, я видела всё. Я знаю, что он каждую ночь тащит в постель новую юбку. Фрейлины, служанки, жёны послов — ему всё равно. — Она открыла глаза и посмотрела на Элис с усталой горечью. — Но толку? Ноль. Ни одного незаконнорожденного, ни одного слуха о беременности. У меня такое чувство, что он просто развлекается, а о наследниках думать не хочет. Элис молчала. Слушала. И чувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Когда он приведёт императрицу? — продолжала Маргарита, и голос её дрогнул. — Когда я увижу внуков наконец? Я уже старею, Элис. Я хочу подержать на руках ребёнка, который будет носить кровь нашего рода. А он... ведёт себя как мальчишка. Двадцать четыре года — а ума, как у юнца. — Ваше Величество, — тихо сказала Элис, и голос у неё предательски сел, — Леон... император молод. Он ещё найдёт ту, что станет его женой. Ту, что будет достойна его и трона. Маргарита усмехнулась без тепла: — Достойна. Будто я не знаю этих женщин. Все они хотят только короны. А он выбирает тех, кто легче. Тех, кто не требует кольца. Элис почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она прикусила губу, заставив себя улыбнуться. — Ваше Величество, я принесу вам ещё шоколада. И пойду за цветами — астры сегодня особенно красивые. — Иди, иди, — махнула рукой Маргарита. — Мне нужно побыть одной. Элис почти выбежала из покоев. Коридор был пуст. Только её шаги гулко отдавались от высоких сводов, и каждый звук казался насмешкой. Она шла быстро, не разбирая дороги — мимо портретов, мимо гобеленов, мимо статуй, которые смотрели на неё пустыми глазами. Она должна была пойти в оранжерею. Но ноги сами понесли её дальше, по боковой лестнице, через малую галерею, к старому саду — тому самому, который никто не посещал после заката. Там, за живой изгородью из плюща, был маленький уголок с каменной скамьёй, где Элис иногда пряталась от всего мира. Она села на холодный камень, положила на колени пустую корзину для цветов — и слёзы хлынули сами собой. Сначала тихо. Потом всё громче — она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись от рыданий, которые она сдерживала слишком долго. Четыре года. Четыре года она любила его, а для него она была воздухом. Мебелью. Декорацией. — Глупо, — прошептала она сквозь слёзы. — Это так глупо. Ты — никто. Ты — служанка. Ты моешь полы и ставишь цветы. А он — император. Он спит с фрейлинами и не помнит их имён наутро. Что ты о себе возомнила, Элис? Она сжала руки в кулаки и ударила по коленям — слабо, почти по-детски. Она вспомнила его лицо, когда он сказал матери: "Я этим как раз и занимаюсь, матушка. Продолжением династии". Как он улыбнулся — небрежно, легко, как человек, который никогда не знал, что такое любить до боли. Он не знал её. И никогда не узнает. Элис опустила руки и посмотрела на небо. Дождь кончился, и сквозь тучи пробивался бледный солнечный свет. Мокрые листья каштанов блестели, как серебро. — Я люблю тебя, — прошептала она в пустоту. — Но это ничего не меняет. Ты никогда не узнаешь. Никогда. Она сорвала несколько цветов с клумбы — белые хризантемы, которые росли у самой скамьи. Они были холодными, влажными от дождя, и пахли осенью. Элис поднесла букет к лицу и зажмурилась. — Я такая дура, — выдохнула она, и улыбнулась сквозь слёзы. — Какая же я дура. Она сидела в саду, пока солнце не поднялось выше, а тени не стали короче. Слёзы высохли, но на душе осталась тяжесть — такая знакомая, что она почти привыкла к ней. Почти. Когда она наконец встала, чтобы идти обратно, её платье было мокрым от росы, а в корзине лежало несколько хризантем и горсть увядших листьев. Она посмотрела на них, потом на свои руки — красные, мозолистые, старые не по годам. — Ты не заметил меня, — сказала она, глядя на главный корпус дворца, на окна его покоев, которые блестели на солнце. — И никогда не заметишь. Она выпрямилась, поправила чепец, подняла корзину и пошла к дворцу. Спина прямая, плечи расправлены, на лице — привычная маска услужливости. Она улыбнулась проходящей мимо фрейлине. Кивнула старшему лакею. Она делала вид, что всё хорошо. Потому что кто будет слушать слёзы служанки? Конец первой главы