Канарейка для императора

Глава вторая Слёзы в саду Маргарита не унималась. Она отпила шоколад, поставила чашку на блюдце с таким звоном, что Элис вздрогнула, и откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. — Ты видела его, Элис? — спросила императрица, не открывая глаз. — Видела моего сына? Весь в отца. Тот тоже был красавцем, властителем, героем. И таким же несносным бабником. Элис не знала, куда деть руки. Она стояла у буфета, сжимая край передника, и чувствовала, как в груди разрастается тупая, ноющая боль. — Ваше Величество... — начала она, но Маргарита её перебила. — Не утешай меня, девочка. Я старая императрица, я видела всё. Я знаю, что он каждую ночь тащит в постель новую юбку. Фрейлины, служанки, жёны послов — ему всё равно. — Она открыла глаза и посмотрела на Элис с усталой горечью. — Но толку? Ноль. Ни одного незаконнорожденного, ни одного слуха о беременности. У меня такое чувство, что он просто развлекается, а о наследниках думать не хочет. Элис молчала. Слушала. И чувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Когда он приведёт императрицу? — продолжала Маргарита, и голос её дрогнул. — Когда я увижу внуков наконец? Я уже старею, Элис. Я хочу подержать на руках ребёнка, который будет носить кровь нашего рода. А он... ведёт себя как мальчишка. Двадцать четыре года — а ума, как у юнца. — Ваше Величество, — тихо сказала Элис, и голос у неё предательски сел, — Леон... император молод. Он ещё найдёт ту, что станет его женой. Ту, что будет достойна его и трона. Маргарита усмехнулась без тепла: — Достойна. Будто я не знаю этих женщин. Все они хотят только короны. А он выбирает тех, кто легче. Тех, кто не требует кольца. Элис почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она прикусила губу, заставив себя улыбнуться. — Ваше Величество, я принесу вам ещё шоколада. И пойду за цветами — астры сегодня особенно красивые. — Иди, иди, — махнула рукой Маргарита. — Мне нужно побыть одной. Элис почти выбежала из покоев. Коридор был пуст. Только её шаги гулко отдавались от высоких сводов, и каждый звук казался насмешкой. Она шла быстро, не разбирая дороги — мимо портретов, мимо гобеленов, мимо статуй, которые смотрели на неё пустыми глазами. Она должна была пойти в оранжерею. Но ноги сами понесли её дальше, по боковой лестнице, через малую галерею, к старому саду — тому самому, который никто не посещал после заката. Там, за живой изгородью из плюща, был маленький уголок с каменной скамьёй, где Элис иногда пряталась от всего мира. Она села на холодный камень, положила на колени пустую корзину для цветов — и слёзы хлынули сами собой. Сначала тихо. Потом всё громче — она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись от рыданий, которые она сдерживала слишком долго. Четыре года. Четыре года она любила его, а для него она была воздухом. Мебелью. Декорацией. — Глупо, — прошептала она сквозь слёзы. — Это так глупо. Ты — никто. Ты — служанка. Ты моешь полы и ставишь цветы. А он — император. Он спит с фрейлинами и не помнит их имён наутро. Что ты о себе возомнила, Элис? Она сжала руки в кулаки и ударила по коленям — слабо, почти по-детски. Она вспомнила его лицо, когда он сказал матери: "Я этим как раз и занимаюсь, матушка. Продолжением династии". Как он улыбнулся — небрежно, легко, как человек, который никогда не знал, что такое любить до боли. Он не знал её. И никогда не узнает. Элис опустила руки и посмотрела на небо. Дождь кончился, и сквозь тучи пробивался бледный солнечный свет. Мокрые листья каштанов блестели, как серебро. — Я люблю тебя, — прошептала она в пустоту. — Но это ничего не меняет. Ты никогда не узнаешь. Никогда. Она сорвала несколько цветов с клумбы — белые хризантемы, которые росли у самой скамьи. Они были холодными, влажными от дождя, и пахли осенью. Элис поднесла букет к лицу и зажмурилась. — Я такая дура, — выдохнула она, и улыбнулась сквозь слёзы. — Какая же я дура. Она сидела в саду, пока солнце не поднялось выше, а тени не стали короче. Слёзы высохли, но на душе осталась тяжесть — такая знакомая, что она почти привыкла к ней. Почти. Когда она наконец встала, чтобы идти обратно, её платье было мокрым от росы, а в корзине лежало несколько хризантем и горсть увядших листьев. Она посмотрела на них, потом на свои руки — красные, мозолистые, старые не по годам. — Ты не заметил меня, — сказала она, глядя на главный корпус дворца, на окна его покоев, которые блестели на солнце. — И никогда не заметишь. Она выпрямилась, поправила чепец, подняла корзину и пошла к дворцу. Спина прямая, плечи расправлены, на лице — привычная маска услужливости. Она улыбнулась проходящей мимо фрейлине. Кивнула старшему лакею. Она делала вид, что всё хорошо. Потому что кто будет слушать слёзы служанки? Элис вернулась в покои Маргариты с корзиной свежих астр и хризантем. Она тщательно умылась в служебной комнате, привела в порядок лицо — слёз больше не было видно, только лёгкая краснота вокруг глаз, которую можно было списать на утренний ветер. Она расставляла цветы в вазы, когда в коридоре послышались голоса. Две горничные — Анна и Селеста, такие же служанки, как она, но более болтливые и куда менее скрытные — заглянули в комнату, увидели Элис и тут же подлетели к ней с горящими глазами. — Элис, ты слышала? — Анна схватила её за руку, едва не опрокинув вазу. — Сегодня опять будет приём. И император будет там. — Мы видели, как он утром шёл в малую гостиную, — подхватила Селеста, поправляя чепец. — Он был таким... ммм... знаешь, как всегда, — она мечтательно закатила глаза. — А ты слышала, с кем он провёл прошлую ночь? Элис сжала стебель астры так, что он хрустнул. — Нет, — ответила она ровно. — Не слышала. — С той рыженькой, Изабель, — прошептала Анна, как будто это был великий секрет. — Говорят, она выходила от него на рассвете, и у неё были такие следы на шее... Элис переставила цветок в вазу. Руки слегка дрожали, но она заставила себя улыбнуться. — Это не наше дело, девочки. Император делает что хочет. — Ну и пусть, — фыркнула Селеста. — Нам-то что? Но ты только представь, как это — быть с ним. Он ведь такой красивый, а эти голубые глаза... — И татуировка, — мечтательно добавила Анна. — Солнце на руке. Говорят, когда он касается женщины, она чувствует тепло, как от огня. Элис отвернулась к окну, делая вид, что поправляет занавески. Ей хотелось заткнуть уши. Или убежать. Или закричать. Но она молчала. — А сегодня, говорят, на приём прибудет какая-то важная гостья, — продолжала Анна. — Дочь маркиза из соседней страны. Кажется, её хотят сосватать за императора. — Правда? — Селеста округлила глаза. — Интересно, какая она. — Говорят, красивая. Высокая, тёмные волосы, зелёные глаза. И богатая. Очень. Элис почувствовала, как в груди сжалось что-то холодное и острое, будто лёд. — Нам пора работать, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если мадам Ренье увидит, что мы болтаем, она сделает нам выговор. Анна и Селеста переглянулись, пожали плечами и выскользнули из комнаты, оставив Элис одну. Она перевела дыхание и закрыла глаза. Её пальцы всё ещё сжимали стебель. Дочь маркиза. Красивая. Богатая. Подходящая для императора. А она — всего лишь служанка, которая моет полы и ставит цветы. Когда Элис закончила с цветами, она услышала звонок — Маргарита уже проснулась окончательно и требовала внимания. Элис взяла чистую рубашку, кружевной шейный платок и отправилась в спальню императрицы. Маргарита сидела перед туалетным столиком, глядя на своё отражение в серебряном зеркале. Она была всё ещё красива, но усталость последних лет проступала в морщинках у глаз и в опущенных уголках губ. — Элис, помоги мне переодеться, — сказала она, протягивая руки. — Сегодня важный приём. Приезжает госпожа Кларисса де Валькур, дочь маркиза из соседней страны. Ей двадцать лет, она воспитана при лучшем дворе, играет на клавесине и знает три языка. И она не замужем. Элис подошла, помогая императрице снять ночной халат. Её пальцы двигались аккуратно, привычно, но сердце колотилось где-то в горле. — Она красива, — продолжала Маргарита. — Я видела её портрет. Тёмные волосы, зелёные глаза, тонкая талия. И она из хорошей семьи — её отец давно дружит с нашим двором. — Это замечательно, Ваше Величество, — тихо сказала Элис, застёгивая пуговицы на спине платья. — Она будет достойной партией для императора. — Надеюсь, — вздохнула Маргарита. — Леон слишком долго бегает за юбками. Ему нужна женщина, которая сможет его удержать. Которая будет достаточно умна и прекрасна, чтобы он забыл о своих глупых интрижках. Элис промолчала. Она взяла щётку и начала расчёсывать длинные серебристо-седые волосы императрицы, делая это с привычной нежностью. — Кларисса приедет сегодня вечером, — продолжала Маргарита, прикрывая глаза от удовольствия. — Леон будет принимать её в малом зале. Я хочу, чтобы он увидел её и понял — вот женщина, ради которой стоит остепениться. Красивая, знатная, молодая. Идеальная мать для наследников. Элис расчёсывала волосы и молчала. Она чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам, но изо всех сил сдерживала их. Она не имеет права плакать. Она — служанка. Её дело — слушать и поддерживать. — Как вы думаете, Ваше Величество, — спросила она с трудом, — императору понравится госпожа Кларисса? Маргарита улыбнулась в зеркало: — Она хороша собой. У неё есть всё, что он ценит: красота, ум, благородное происхождение. И она не будет терпеть его интрижки, как некоторые. Она — дочь маркиза, у неё есть гордость. Это и есть то, что ему нужно. Настоящая императрица. Элис кивнула, хотя сердце разрывалось на части. Она вплела в причёску императрицы жемчужную нить и аккуратно закрепила шпильками. — Я желаю вам и императору счастья, — сказала она, и голос её почти не дрогнул. Маргарита повернулась к ней и с улыбкой взяла её за руку: — Ты добрая девочка, Элис. Таких служанок мало. Спасибо, что всегда поддерживаешь меня. Элис опустила глаза: — Я рада служить вам, Ваше Величество. — Иди теперь, — сказала Маргарита. — Сегодня вечером будет много гостей, нам нужно всё подготовить. И будь добра — поставь свежие цветы в малом зале. Хризантемы и белые розы. Чтобы Кларисса чувствовала себя желанной. Элис поклонилась и вышла. В коридоре она остановилась, прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Дыхание сбивалось. Она считала до десяти, потом до двадцати. Слёзы жгли глаза, но она не дала им пролиться. Она будет ставить цветы. Она будет готовить зал для встречи с той, кого Леон, возможно, полюбит. Она будет смотреть, как он улыбается другой. Как он смотрит на ту, у которой есть титул, богатство, будущее. И она будет продолжать любить его. Глупо. Безнадёжно. Безответно. Элис выдохнула, поправила чепец и пошла на кухню за новыми цветами. Её руки дрожали, когда она срезала белые розы в оранжерее. Шипы впивались в пальцы, но она не чувствовала боли. Она чувствовала только одно — как что-то внутри неё умирает. Или, наоборот, крепнет. Но она не знала, что это — смерть надежды или рождение чего-то нового. Она просто продолжала работать. Как всегда.