Канарейка для императора

Глава третья Чужие разговоры Элис вошла в малый зал с корзиной цветов. Белые розы, хризантемы, несколько веток лаванды для запаха. Она расставляла их в вазы на длинном столе, где сегодня вечером император будет принимать дочь маркиза. Руки её дрожали, но она работала быстро, привычно. Когда она взяла очередную розу, шип впился в подушечку пальца — глубоко, до крови. Элис даже не вздрогнула. Она вытащила шип, посмотрела на алую каплю, выступившую на коже, и равнодушно вытерла её о передник. Боль от шипов была ничем. Она даже не чувствовала её. Сердце болело так сильно, что все остальные боли казались далёкими и неважными. Дочь маркиза. Красивая, знатная, идеальная. Та, ради кого Леон остепенится. Та, кто родит ему наследников. Та, кто займёт место, о котором Элис не смела даже мечтать. Она вставила последнюю розу в вазу и отошла на шаг, оценивая свою работу. Цветы стояли идеально — стройно, аккуратно, как на параде. Как и всё, что она делала для него. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту своей невидимой любви. Мадам Ренье прошла мимо, взглянула на цветы, на руки Элис и поморщилась. — Элис, у тебя кровь. Перевяжи руки и не пачкай цветы. Иди, я отпускаю тебя на полчаса. — Да, мадам, — ответила Элис, пряча руки за спину. Она вышла из зала, прошла по коридору, свернула в боковую галерею — туда, где никто никогда не ходил. Её маленький уголок. За старой колонной, за гобеленом с выцветшими охотниками, было узкое окно с каменным подоконником, где она иногда сидела, глядя во двор. Здесь никто не искал её. Никто не знал об этом месте. Кроме неё. Элис села на подоконник, поджала ноги и прижалась спиной к холодной стене. Руки дрожали. Она смотрела на порезы — мелкие, но кровоточащие. Шипы оставили свои следы, но она не хотела перевязывать их. Ей было всё равно. Она закрыла глаза. Слёзы потекли сами собой — горячие, солёные, бесконечные. Она плакала тихо, чтобы никто не услышал, но внутри неё рыдало всё — каждое воспоминание, каждая улыбка, которую он подарил не ей. Каждый взгляд, который прошёл сквозь неё, как сквозь стекло. И она начала петь. Тихо, почти шёпотом, но чисто — голос её был прозрачным, как утренний ручей, таким, каким она никогда не говорила. Таким, который прятала ото всех. Песня родилась сама собой, как дыхание: *** Канарейке сломали крылья, Посадили в тесную клеть. Она помнит небо и высь, Но не знает, как улететь. Золотая решётка — как руки, Тёплый корм — но не вольный ветер. Она пела когда-то от счастья, А теперь её песня — о смерти. Отпустите меня, я прошу, Я не буду просить о многом. Только раз, только миг — в тишину, Только крылья расправить над Богом. Но её не слышат, не видят, Её голос разбит о стекло. Канарейке сломали крылья, И ей больше не стать орлом. Она бьётся о прутья, но тщетно, Она падает вниз с высоты. И всё, что осталось — лишь вера, Что однажды отпустят и ты... Голос её дрогнул, сорвался на последней ноте, и она замолчала. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их. Она сидела, глядя в окно на серое небо, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Она обняла себя за плечи, сильнее, крепче, будто пыталась удержать себя от того, чтобы развалиться на части. — Я убью эту любовь, — прошептала она. — Я убью её. Она не нужна мне. Она делает больно. Она не даёт дышать. Она — клетка. Она сжала руки в кулаки, и шипы всё ещё торчали в её пальцах — она их не вытащила. Боль от них была слабой, но она напоминала ей, что она жива. Что она ещё может чувствовать. — Ты не увидишь меня, — прошептала она в пустоту. — И никогда не увидишь. Я просто тень. Просто голос. Просто та, кого нет. Она закрыла глаза и обняла себя ещё крепче. Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Она была одна. Совсем одна в этом огромном дворце, где у каждого было своё место, своё будущее, своя любовь. Кроме неё. Она не знала, что за гобеленом, у самого входа в галерею, стоял Леон. Он услышал её случайно. Шёл к матери через боковой коридор и вдруг замер — кто-то пел. Голос был чистым, ангельским, но таким разбитым, что у него самого сжалось сердце. Он не узнал голос. Он вообще не знал, кому он принадлежит. Но остановился. Он слушал. Слушал о канарейке со сломанными крыльями. О том, как она бьётся о клетку. О том, как не может взлететь. И почему-то ему стало холодно. Что-то в этом голосе было такое, от чего он забыл дышать. Такое знакомое и чужое одновременно. Когда песня оборвалась, он сделал шаг вперёд, чтобы увидеть, кто это. Но гобелен скрывал её. Только свет из окна падал на силуэт — тонкая девушка, золотистые волосы, выбившиеся из чепца, плечи, дрожащие от плача. Она обнимала себя. Она плакала. Она шептала что-то о любви, которую хочет убить. Леон стоял за гобеленом, и впервые за долгое время ему стало стыдно. Стыдно за то, что он подглядывает. Стыдно за то, что он не знает, кто это. Стыдно за то, что он, император всей империи, ничего не может сделать для девушки, которая поёт так, что у него разрывается грудь. Он хотел войти. Хотел подойти к ней, коснуться её плеча, спросить, кто обидел её так сильно. Но он не сделал этого. Он стоял, смотрел, как она плачет, и не нашёл в себе сил нарушить её одиночество. Вместо этого он развернулся и тихо ушёл. Так же тихо, как пришёл. В коридоре он остановился, прислонился к стене и провёл рукой по лицу. Лицо его было бледным, глаза — растерянными, как у мальчишки, который впервые увидел настоящую боль. — Кто ты? — прошептал он в пустоту. — Откуда я знаю твой голос? Он не знал ответа. Он не знал имени той, что пела. Он не знал, что за гобеленом сидит та самая блондинка, которая каждое утро ставит астры в покоях его матери. Он не знал, что это она каждый день кладёт лаванду на его стол, когда он грустит. Что это она сторожит его покои по ночам. Что это она любит его четыре года — так сильно и безнадёжно, что это убивает её. Он не знал ничего. Но его сердце стучало быстрее, когда он уходил. *** Элис осталась сидеть на подоконнике. Она не знала, что он был здесь. Она не знала, что он слышал её песню. Она не знала, что он ушёл с её голосом в голове. Она перевязала руки. Медленно. Аккуратно. Затянула узел зубами. Когда боль от шипов исчезла под тканью, она выпрямилась, глубоко вздохнула и встала. — Всё, — сказала она себе. — Хватит. Я больше не буду любить тебя. Я перестану. Я убью это чувство. Она вытерла слёзы, поправила чепец и вышла из своего уголка. Спина прямая. Плечи расправлены. На лице — маска. Она не знала, что он запомнил её голос. Она не знала, что где-то в глубине дворца император стоит у окна и смотрит на дождь, пытаясь понять, почему он не может забыть песню о сломанной канарейке. Она пошла в малый зал заканчивать приготовления. Потому что кто будет слушать слёзы служанки? *** Вечером зажглись свечи, зазвучала музыка, и в малый зал вошла Кларисса де Валькур. Она была именно такой, какой её описывала Маргарита — высокой, темноволосой, с зелёными глазами и изящной улыбкой. Леон встретил её с той самой ослепительной улыбкой, от которой у Элис всегда перехватывало дыхание. — Добро пожаловать, мадемуазель, — сказал он, целуя ей руку. — Я наслышан о вашей красоте и уме. Кларисса улыбнулась, и в её зелёных глазах мелькнула искра интереса. — Ваше Величество, я тоже много слышала о вас. Говорят, вы величайший полководец нашего времени. — О, это только слухи, — рассмеялся Леон, предлагая ей руку. — Позвольте пригласить вас на танец? Элис стояла у стены, держа поднос с бокалами, и смотрела, как они кружатся в танце. Его руки касались талии Клариссы, он что-то шептал ей на ухо, и она смеялась. Он был очарователен, и она была прекрасна. Боль в груди Элис была такой острой, что, казалось, она могла задохнуться. Но она улыбалась. Она улыбалась так, как учила себя — спокойно, ровно, безразлично, словно ей всё равно. Она была хорошей служанкой. Она умела скрывать свои чувства. И никто не знал, что внутри неё разрывается сердце.