Канарейка для императора

Глава четвертая

Бал и лунная песня

Бал был волшебным. Тысячи свечей отражались в зеркалах, хрусталь звенел, музыка лилась из-под пальцев придворных музыкантов, а воздух пах цветами, духами и шампанским. Дамы в шёлках и бриллиантах кружились в вальсе, кавалеры в расшитых камзолах склонялись в поклонах, и весь этот блеск казался сном — красивым, далёким и чужим. Элис стояла у стены с серебряным подносом, на котором выстроились хрустальные бокалы с искристым вином. Она была одета в простое серое платье служанки, но волосы её — золотистые, выбившиеся из-под чепца — ловили свет и сияли, как у тех, кто танцевал в центре зала. Она смотрела на Леона. Он был в чёрном камзоле с золотым шитьём, на левом рукаве которого мерцало солнце. Сегодня он казался особенно красивым — улыбался, склонялся к ушам дам, шептал им комплименты, и каждая из них краснела и таяла. Он танцевал с дочерью маркиза — Клариссой, высокой брюнеткой в изумрудном платье. Она была прекрасна. Достойна. Идеальна. Леон смеялся, кружил её, и его голубые глаза горели огнём. Элис смотрела и улыбалась. Она улыбалась так, как учила себя — спокойно, ровно, безразлично. Но внутри неё всё горело. Каждый взгляд, брошенный им на Клариссу, был как удар кинжалом. Каждый шёпот, каждое прикосновение его рук к её талии — боль, которая разрывала её на части. Она старалась держаться. Спина прямая, плечи расправлены, на лице — маска безразличия. Она делала вид, что не замечает, как он наклоняется к дочери маркиза, что-то шепчет ей, как та смеётся, как её зелёные глаза сияют. — Ещё вина, — сказал кто-то рядом, и Элис, вздрогнув, повернулась. Перед ней стоял молодой дворянин — розовощёкий, с масляными глазами и слишком наглой улыбкой. — Ты мне нальёшь, красавица? — Конечно, господин, — ответила Элис, стараясь говорить ровно. Она налила вино в бокал и протянула ему. Он взял бокал, но вместо того, чтобы отойти, схватил её за запястье. Пальцы его впились в кожу, и он наклонился к ней, дыша вином и сладким одеколоном. — Ах, какая ты хорошенькая, — прошептал он, слишком близко. — И глаза у тебя, как небо. Может быть, после бала я загляну к тебе? В служебную комнату? Элис напряглась. Она знала таких дворян — они считали служанок игрушками, доступными после каждого бала. И никто не заступится за неё, если она откажет. Её могли уволить. Или хуже. — Я должна работать, господин, — сказала она тихо, стараясь высвободить руку. — Прошу вас, отпустите. — Не будь такой холодной, — его пальцы сжались сильнее. — Я могу сделать тебя счастливой. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не дала им пролиться. Она просто стояла и молчала, позволяя ему держать её руку, пока он не потерял интерес. К счастью, его отвлёк другой дворянин, и он отпустил её, бросив напоследок: — Я ещё найду тебя, красавица. Элис отошла к стене, пряча дрожащие руки за подносом. Она видела, как другие служанки терпели то же самое — кто-то улыбался сквозь зубы, кто-то отворачивался, и все они молчали. На балу они были невидимы. И их боль никого не волновала. Она перевела взгляд на Леона. Он танцевал с другой дамой — молодой брюнеткой с алмазным ожерельем. Он улыбался ей, и эта улыбка была такой же, как и всем остальным. Ничего особенного. Просто ещё одна ночь. Ещё одна женщина. Элис отвернулась. *** В этот момент к ней подошла фрейлина императрицы. — Элис, Её Величество просит тебя сходить в её покои и принести шкатулку с жемчужным ожерельем. Она хочет надеть его перед ужином. — Конечно, — кивнула Элис, чувствуя облегчение. Она могла хотя бы на минуту покинуть этот зал, этот блеск, эту боль. Она выскользнула из бального зала через боковую дверь и пошла по коридорам. Здесь было тихо — только отдалённые звуки музыки доносились сквозь стены. Она дышала ровно, стараясь успокоиться. Рука всё ещё болела там, где дворянин сжимал её. Она прошла по винтовой лестнице в башню, где находились личные покои императрицы. Но когда она вышла на площадку, ей захотелось задержаться — здесь, у высокого стрельчатого окна, открывался вид на ночной сад, залитый лунным светом. Музыка отсюда почти не была слышна. Только тишина и звёзды. Элис остановилась у окна. Лёгкий ветер колыхал её волосы. Луна стояла высоко, круглая и холодная, обливая серебром аллеи и деревья. И она начала петь. Тихо, почти про себя, но голос её — ангельский, чистый — наполнил собой тишину башни. *** Месяц влюблён в солнце с тоской, Но им не дано быть вдвоём. Он светит холодной луной, А солнце горит огнём. Они встречаются раз — на заре, Когда ночь уступает дню. В тот миг, когда месяц в серебре, Солнце шепчет: «Я тебя люблю». Но разве можно быть вместе им? Ведь их разделяет небо. Он слишком холоден, слишком нежив, А ей нужен горячий свет. И месяц глядит с высоты, Сгорая от нежной муки. «Я вижу тебя, моя ты, Но не дотронуться руки». Так они любят — не в силах уйти, Не в силах быть рядом, увы. Влюблённые, вечно одни, Разлукой самой наречены. И лишь на мгновенье, в тот редкий миг, Когда солнце уходит за край, Месяц касается алых зарей И шепчет: «Прощай. Не скучай». *** Голос её звучал спокойно, ровно, но в нём была такая глубокая печаль, что, казалось, даже стены плакали вместе с ней. Она пела не для кого-то — она пела для себя. Для луны. Для той любви, которая была так же невозможна, как любовь месяца и солнца. Она не знала, что Леон вышел из бального зала подышать. Ему стало душно — слишком много людей, слишком много улыбок, слишком много притворства. Он хотел побыть один, на свежем воздухе, но когда он открыл дверь в башню, чтобы выйти в сад, до него донёсся голос. Тот же голос. Он замер. Голос доносился сверху — с площадки. Чистый, нежный, прозрачный, как горный ручей. Он пел о месяце и солнце, о любви, которой не суждено быть, и в каждой ноте была такая боль, что у Леона перехватило дыхание. Он стоял внизу лестницы, подняв голову, и слушал. Его сердце билось быстро. Он снова не видел певицу — только свет из окна, падающий на верхнюю площадку, и тонкий силуэт девушки, которая стояла у окна. Голос её был спокойным. Не как тогда, когда она плакала и пела о сломанной канарейке. Теперь он был печальным, но умиротворённым — как будто она смирилась. Как будто приняла свою боль и больше не боролась с ней. Леон стоял, не дыша, и слушал. Когда песня закончилась, он хотел подняться к ней. Он хотел увидеть её лицо, понять, кто же эта девушка с ангельским голосом, которая поёт такие разбитые песни. Он сделал шаг вверх по лестнице. Но в этот момент зазвучала музыка из зала — начался новый танец. И он вдруг почувствовал, что не может подняться. Не сейчас. Не так. Он развернулся и ушёл обратно в зал. На его лице было странное выражение — словно он потерял что-то, что не успел найти. И всю оставшуюся ночь, кружа в танце Клариссу, улыбаясь дипломатам и смеясь с фрейлинами, он думал о голосе. Он не знал, чей он. Но он хотел узнать. Хотел до боли. А Элис стояла у окна, смотрела на луну и обнимала себя. Ей показалось, что где-то внизу была тень. Чей-то силуэт, который исчез так же быстро, как появился. Но она подумала, что это просто игра света. Она взяла себя в руки, пошла за шкатулкой и вернулась на бал. Спина прямая. Плечи расправлены. На лице — маска. Она не знала, что он слышал. И не узнает. Пока не узнает.