Убийство Эмили Роуз

      Всем привет. Я Мэддисон. Мэддисон Айвори. Веду свой рассказ из Частного института психического здоровья Кэррингтона, где нахожусь за то, что всадила в одну сучку нож семнадцать раз. Боже, как же она кричала...       Впрочем, мне велели рассказывать не об этом. Миссис Харрисон заставляет меня строчить эту чушь в рамках нарративной терапии. Говорит, это поможет мне «отделить себя от поступка». Ну и бредятина. Но выбора у меня нет, потому что, если я не напишу, меня посадят на «Абилайф», и я буду сидеть с каменным лицом и капать слюной на колени. А это, простите, не для девочки из семьи Айвори.       Так вот. Та самая сучка – Эмили Роуз. Моя любимая подруга Эмили. Платиновая блондинка с невинными оленьими глазками. Мечта любого парня. Ах, милая Эмили, если бы не твоя любовь к парням, ты была бы жива. Но ты выбрала его. К сожалению. И теперь всегда будешь со мной.       Я до сих пор чувствую твой запах, Эмили. Мамочка за хорошее поведение купила мне целый ящик твоих духов. Но это не то. Совсем не то. У меня есть флакон из твоей синей сумочки, Эмили. Я стащила его с собой до того, как копы приехали. Он почти закончился, потому что я тут долго. Впрочем, может, те, что привезла мамочка, тоже неплохи.       А ещё я ношу твой кулон. Мне он всегда нравился. Помню, как ты радовалась, когда тебе его подарила сестра. Как блестела эта ракушка на солнце. И как счастливо ты улыбалась. Жаль, что, глядя на меня в последние минуты жизни, ты не улыбалась. Я что, не достойна улыбки, Эмили? Ты всегда была такой эгоистичной сукой.       А я ношу его каждый день. Ракушка нагревается от моей груди. Иногда мне кажется, что я слышу, как в ней шумит море – то самое море, где вы были с сестрой. А я сидела на берегу и ждала, пока ты вернешься. Но это не то. Когда я надела его впервые, он был теплее и в твоей крови. Иногда я чувствую запах твоей крови, Эмили. Он сладкий. Как сахарная вата.       Интересно, Эмили, а там, в раю, есть аттракционы и сахарная вата? Я же туда никогда не попаду. Может, мне и не нужно. В аду явно веселее.       Дверь открывается, и в комнату входит миссис Харрисон – я узнаю это по звонкому, самоуверенному стуку её Manolo Blahnik. Эти дурацкие туфли. Вечная история: молодящиеся старухи и провинциальные менеджерши, насмотревшись «Секса в большом городе», мнят себя Кэрри Брэдшоу. И почему они все носят одно и то же?       А следом за ними я слышу более резкий, почти стальной звук – Casadei, легко узнать мамочку. Она иногда изменяет своим любимым Prada и надевает эти жутко неудобные ходули. Значит, только вернулась из какой-то светской гостиной и сразу ко мне.       Я снова вспоминаю мою любимую Эмили Роуз. Эмили носила или босоножки, или кеды Converse. Её шагов практически никогда не было слышно. Она словно порхала над землёй. Чистый ангел. Мёртвый ангел.       Я, не оборачиваясь, убираю подальше лист, на котором пишу, и поднимаюсь. – Мэддисон, милая, как ты себя чувствуешь? – Миссис Харрисон подходит ближе ко мне с натянутой милой улыбкой. Она должна быть вежливой и доброжелательной ко мне ради моего психического состояния. Конечно, должна, мамочка приносит ей деньги в конверте за особое отношение. – Нормально. – Я поднимаюсь и оборачиваюсь на мать. Она держит в руках книги и пакет с фруктами. – Эшли, оставь нас. – Её голос звучит как бесцеремонная команда, и миссис Харрисон выходит из палаты. Мать кладёт всё на стол и смотрит прямо на меня. – Зачем ты говорила с этой Хлоей Баккер? – Мам, она же из полиции. Я обязана была с ней говорить. – Мой голос дрогнул. Ненавижу, когда она так со мной говорит. Эмили никогда так со мной не говорила. Никогда. Мамочка называла её «девочкой из ниоткуда»: без целей, без денег, без смысла. Но Эмили не поднимала на меня руку и всегда была добра. Моя милая Эмили Роуз. – Говори с матерью уважительно. – Её челюсть сжимается, и я получаю хлесткую пощёчину. Ну конечно. Она как обычно. Сначала болтает со мной как с подружкой, а потом как с прислугой. – Ну извините, госпожа Айвори, я забыла, как быть вежливой. – Я делаю поклон. Скулы сводит от боли. Улыбка. – Ты, малолетняя дрянь, должна быть благодарна мне за то, что ты не гниешь в тюрьме. – Она снова замахивается, и её ходули Casadei противно скрипят об пол палаты, но в этот раз я уклоняюсь. – Я не гнию в тюрьме лишь потому, что ты из-за этого несёшь репутационные потери. – Я сажусь обратно и закидываю ногу за ногу, откидываясь на спинку стула. Смотрю на неё снизу-вверх. Седые корни отросли. Нужно к стилисту. Ещё и к косметологу. Убрать морщинки. Джена Айвори должна быть идеальной. – Дрянь, после знакомства с Роуз ты совсем выходишь за рамки. Ты должна сидеть тихонько, читать книжечки, которые я тебе приношу, и помалкивать, а не трепаться со всякими полицейскими шлюхами. – Мать сжимает руки, и её ногти впиваются в кожу. Сдерживается, чтобы не ударить снова. Наверняка она испортит свой дорогой маникюр за время нашего общения. – Если бы ты не повелась с этой дурой, всё было бы нормально. – Не смей ничего говорить про Эмили. – Я спокойно улыбаюсь, но внутри всё зудит. Слово «дура» роится в голове, поднимая другие слова, которыми она называла её. Я невольно шарюсь по столу, чтобы найти что-нибудь острое: нож, ножницы, спица – неважно. Лишь бы эта древность заткнула свой ботоксный рот. Она не имеет права оскорблять мою Эмили. Эмили Роуз только моя. – Мэдди... – Её голос звучит мягче, когда она пытается меня успокоить. Только что я была дрянью, а теперь любимая Мэдди. Вот актриса. Имитировать в сексе – удел девчонок. Попробуйте годами имитировать любовь. Джена Айвори в этом королева. – Дорогая, я же хочу как лучше для нас. И сделаю всё для этого.       Мне не нравится, как звучит моё имя от неё. Им словно протёрли унитаз в общественном туалете и подали на фарфоровой тарелке. Мерзко.       Эмили звала меня Мэд. И в шутку говорила, что я как агрессивный хомячок, у которого пытаются забрать корм. Ты была права, Эмили Роуз. Я зверь, у которого пытались забрать последнее, но я не хомячок.

***

      Вечер. Мы сидим у речки и смотрим на закат. Она что-то болтает о будущем, о поступлении в колледж, о танцевальной группе. Мне не важно, о чём она болтает. Лишь бы говорила. Хотя... В тишине тоже неплохо. Рядом с ней всегда хорошо. Спокойно. Я наконец могу дышать. – Мэд, ты меня любишь? – Её голос почти как у ребёнка, и это заставляет меня закатить глаза. – Конечно люблю, что за дурацкий вопрос? – Я хлопаю её по спине, чтобы она перестала придуриваться и спрашивать такое. – Тогда почему ты меня убила? – Её голос дрожит. Звучит почти обиженно.

***

      Тепло исчезает. Холодно. Слишком холодно. Я открываю глаза и улыбаюсь. Сдавленно выдыхаю. – Дура ты, Эмили Роуз. Могла бы отдыхать в раю, но нет – донимаешь меня во снах. – Я поднимаюсь и закрываю окно в палате. Вот почему было холодно. Достаю покоцанный CD-плеер с забавными наклейками котов и включаю Arctic Monkeys – её любимую группу. «R U Mine» врывается в комнату гитарным рифом и барабанами. Сейчас ночь, и я могу разбудить кого-нибудь. Плевать. Пусть просыпаются. Спать ночами слишком скучно. Нахожу её духи на полке и, кружась, распыляю по комнате, чтобы вдохнуть терпкий запах свободы. – Ты моя, Эмили Роуз, – отвечаю я на вопрос, звучащий в комнате. – Конечно, моя.       Продолжаю кружиться до тех пор, пока не падаю на пол. Не больно. Совсем не больно. Даже смешно. Я слышу твой смех, Эмили. Смотрю в потолок. Музыка меняется. «No. 1 Party Anthem». Хочу переключить, но вставать не хочется. – Она со мной... – вторю голосу из песни, поджимая колени к груди, и кусаю губы до крови. Я не плачу. Нет. Айвори не плачут.