Размен монет.

Антиной любил это чувство — свободу. Она скользила меж пальцев неуловимыи песком, вынуждающим только больше желать поймать то, что невозможно. И всё-таки, даже если нереально, это вдруг не значит, будто не нужно пытаться? По крайней мере, в тюремной камере этого явно нельзя было сделать. Вот дерьмо. Пират не мог вспомнить, каким кошмарным образом вдруг оказался заточен, — очевидно, несколько бутылок рома поверх таких же «я же чуть-чуть» бочек спиртного не способствовали удачному осуществлению плана, — однако перед собой четко видно железные прутья. Что ж, из хорошего — он не в одиночном заточении, через стенки от него были другие бродяги (себя он, впрочем, к ним не относил), а за одиночным столиком за камерами сидел ещё незнакомый юноша. Из плохого — всё остальное. Всю свою «долгую» жизнь Антиной полагался на удачу, веря, что из любой ситуации можно выбраться. Главное, не забивать голову, не переживать. Щепоточку благосклонности судьбы, сообразительности, хитрости и власти — вуаля, и жизнь кажется не такой трудной. Всего-то отобрать у менее смышлёных то, что нужно самому. И, эй, удача, ты бы сейчас не помешала. Мужчина поднимается с пола, только сейчас отмечая, как сильно гудят мышцы. И голова. И в горле першит. Тянется, подобно черному коту, зевает болезненно, зрачками глядя на того самого стража. Совсем как оленёнок. И, честно говоря, не только тем, что при движениях Антиноя он сильнее сцепил в пальцах одной ладони рукоять меча. Юноша был аккуратным, как стойкая ваза. Выразительный разрез глаз, голубой оттенок, уста, виски, темный вихрь коротких волос на макушке, хмурые брови, и... Какие красивые родинки. Одна на щеке, массивная, подобно капле. Вторая чуть ниже края руб, к подбородку ближе. Страж был красив, а пират, как самый культурный и вежливый человек, красивое ценил. — Чего смотришь, пёс? — раздался надрывистый голос из, казалось бы, таких вежливых уст. Глаза пирата округлились, брови приподнялись, а губы расползись в слегка удивленной, больше заинтригованной улыбке. Где-то в грудной клетке колыхнулось возмущение, но тут же было подавлено любопытством. О, мужчина умел быть авторитарным, жестоким, властным, — впрочем, почему «умел»? Он таким же и остался, — но порой так забавно тревожить и так взъерошенные струны чужого ума. — Пёс? — переспросил Антиной после секундого молчания, намеренно выглядя так, будто смаковал в своей голове оскорбление. На деле, в его голове не было ничего, помимо боли от похмелья. Брови юнца ещё больше стремятся к переносице, а разбойник и шанса не оставляет на то, чтобы сказать что-то большее. — Мне не нравятся собаки. Больше люблю попугаев. — Потому что сам на этих уродливых птиц похож? — в презрении выплывает страж. Почему-то, пират был уверен, что из всего сброда в соседних камерах, такое «особое» отношение было проявлено именно к нему одному. Какая лесть. — О, почему уродливых сразу? Попугаи разные бывают: по оперению, окраске, форме клюва, — Антиной намеренно перечисляет все признаки, загибая пальцы. Дойдя до мизинца на второй руке, он с великодушно-примирительной улыбкой возвращает взгляд на собеседника. — Но, в общем-то, это очень красивые птицы. — И говорливые с противным голоском, — явно пытался намекнуть на недостаток Антиноя юноша. — Ты первый со мной заговорил, — тут же парирует мужчина, в своей забаве строя глазки. Почему он вообще до сих пор стоит так далеко от прутьев? — А ты первый на меня посмотрел, — выплывает собеседник. Это настолько абсурдно, насколько же и забавно. — А что, твоё, э-э, стражевское чувство оскорбляется моим чудесным взором? — Ты — бесчестная псина. Всё, что связано с тобой, вызывает во мне волну отвращения. — И поэтому ты сторожишь такого красавца, как я, по своей честной и добрейшей воле? — выгибает бровь мужчина. Молодой тут же фыркает в раздражении, бурчит себе под нос что-то обидчивое вроде: "ты ничего не понимаешь", "это другое", и всё в духе оправданий тех, кто сам в себе не разобрался. Копаться в чужой голове желания пока не возникало, а вот что-нибудь узнать — вполне. Не так велика вероятность, что мужчина запомнит хоть что-нибудь, пока за ним не явится команда, — точно, где шляется Евримах, павлин рыжий? — однако нельзя просто так просиживать, да надеяться на судьбу. Нет, опять же, Антиной так делал, но ни в коем случае не злоупотреблял. — Как тебя звать? — мужчина подбирается ближе к прутьям, стараясь придать своей улыбке очаровательный, а не хищный шарм. На дам всегда работало и то, и другое. Может, этот юнец будет подобен? — Тебя это разве колышет, Антиной? — почему-то, сейчас его имя прозвучало почти оскорблением. Или не «почти». — О, а ты узнал мое имя заранее? — мужчина опирается бедром на стену, скрещивая массивные руки на груди. — Да кто же тебя, сволочь морскую, не знает, — с каким-то тихим смехом раздается из соседней камеры. Пират даже бровью не повел. Ему любопытен совсем другой человек. — Ну так? Назовешься? Хочу знать, кто сопроводит меня к виселице, — если не получается узнать прямо, то явно взрывного юнца придется совсем капельку выбесить. Совсем-совсем капельку. — Не собираюсь якшаться с тобой. — Что, твоя родословная настолько скудна и печальна? Признаться стыдно? — в зрачках собеседника начинают виднеться тучи. Замечательно. — В предках были настолько ужасные и мерзкие личности? Или мамаша работала в борделе? Даже трех секунд не прошло, прежде чем в тяжёлом дыхании и очевидной ярости ближний не ударил кулаком по столу. Как страшно. — Закрой пасть, — он пытается говорить угрожающе, холодно, но видел Антиной в нем одну обиду и горечь. Горечь утраты. — Ты ничего не знаешь о моей семье. — Я, впрочем, и не интересовался, однако ты можешь меня посвятить. — Я не собира, — много болтовни, и Антиной решается её прервать. — Если это кто-то великий, и я о нем даже знаю, то, так и быть, извинюсь за своё чрезвычайно хамское поведение, — гордыней нужно уметь пользоваться, даже если собственной. Особенно, когда о ней знают другие. Хотя, порой любят говорить, будто у темнокожего она отсутствует. Пф, категоричность. Юнец долго смотрит с подозрением, прищуривается, подобно бабочке перед взмахом крыла и побегу от гадкого кота-вредителя в саду. — А если ты мне соврешь? — произносит тот. — А если ты — мне? — отзывается умело мужчина. Он видит заминку, сомнение в самом этом предложении, мысль отказаться от него, и потому спешит её прервать. — Получается, что мы оба можем друг друга обмануть, так и не получив своего. Прискорбно, не думаешь? — Я не собираюсь печалиться о провалившемся договоре с пиратом. — А вот «гадкому и злобному пирату» очень жаль, — Антиной надеялся, что его, конечно же, щепетильно составленный образ печали хотя бы в глубине души рассмешил собеседника. — Смешно. — Ты всё ещё не веришь мне. — Ты можешь обмануть. — Каждый может, — пожимает плечами мужчина до ужаса беспечно. — В каждом теперь врага видеть? — А ты разве не так делаешь? Пара секунд на размышления Антиною, задуматься, осмыслить, а после отбросить эту мысль в задний ящик с клеймом «потом». — А у меня есть команда. — Которой ты веришь? — Её малой части, — улыбается пират. — Но доверие многих и не требует. — Пф, — с пренебрежением фыркает юноша, глаза отводя в сторону. Почти рассеянно. Это хорошо. Хорошо, потому что с рассеянностью приходят сомнения. Антиной выбирает хотя бы минуту не вмешиваться в размышления стража, и оказывается прав. — Я Телемах, — говорящий пытается придать своему голосу официальность, величие, однако слышит темнокожий лёгкую печаль. — Сын Одиссея. Ну, что там в голосе у Телемаха не так важно: Антиною кажется, что его обогрели головой о что-то твердое. Одиссей, Улисс, — как его тоже называли порой, — великий из мореплавателей, его подвиги, истории о нем... А что его сын забыл тут? Нет, против тюремных покоев, конечно, грех иметь что-то против, однако пират понятия не имел, по какой причине сын великого, — к сожалению, — человека вдруг оказался здесь. Сын пирата сторожит пиратов. Какая умора. Евримах бы посмеялся, прямо как старая чайка. — Одиссея? Тот самый, который сын Лаэрта? — Антиной не замечает того, как он в скепсисе выгибает бровь. — Да, тот самый, — в глазах Телемаха внезапно появилась то ли бо́льшая уверенность, то ли счастье, вызванное известностью своего предка. Впрочем, продлилась она недолго, стоило мужчине начать задавать вопросы, т.е. заниматься самым мерзким на свете делом. — Тогда, почему ты здесь, а твой папаша — там? — моментально интересуется Антиной, кажется, позабыв, что здесь хотят его заставить болтаться на виселице. Ничего, матушка-судьба поможет. — «Там» — это где? — в зрачках юноши блеснула недоверчивая надежда, и мужчину это не совсем радовало. Эмпат из него никакущий, однако слишком уж болезненно потом напороться на края действительности. — «Там» — это где-то там, где его никто не может найти, — пожимает плечами мужчина. Испытывающий взгляд. Конечно, до ужаса грозный, которому никак не получится отказать, да-да, но так быстро рассказывать информацию было бы скучно. — Ну? — нетерпеливо пытается заставить пирата продолжить молодой. — А что мне за это будет? Выгода. Она самая. Самая чудесная, прекрасная, ядовитая, пропитывающая собой всё живое. Лицо юноши кривится слишком забавно. А чего он хотел? По каким-то выдумкам, Антиной даже бабушек грабил так, что после был богатым. Сказочно, правда ведь? Антиной никогда не был богатым, после того как грабил бабушек. — Ты всё ещё не извинился за те слова про мою семью, — к чему-то пытается напомнить Телемах. Думает, это ляжет на плечи мужчины непоправимым грузом? Неправда, темнокожий сразу же его скинет. — Извини. Иногда чувствуется разница между «извини» и «прости». Кажется, Телемах хотел услышать именно второе, но беда его — человечество любит приравнивать эти два слова. Ему приходится смириться. — Как неискренне. — Я могу упасть на колени и расцеловывать твои ноги. — Фу. — Что, представил это? — Фу! — лицо у стража кривится настолько, что Антиной, как и другие заключённые, тихо и ехидно смеются. Ну, это мужчина тихо, а остальные как могли. — О, кажется, теперь мысль обо мне на коленях не будет давать тебе покоя? — улыбается пират. — Не переживай, я навещу тебя во снах. Флирт у него был ужасный. И как на него велись то множество личностей, которых Антиной даже припомнить не может? — Мой отец, — прерывает Телемах череду всяких нелепостей. Жаль, хотелось побыть игривым говнюком. — что ты о нем знаешь? — А что ты можешь мне дать взамен? — Я могу спросить у других заключённых. — Пф, валяй. Телемах, видимо, из гордости решил попробовать собственную идею. Ничего, пусть лишний раз убедится: лучше Антиноя моря и легенды о реальных людях никто не может знать. Во-первых, потому что он и правда не менее велик, авантюричен, да прекрасен. Во-вторых, потому что остальных носителей пришлось подвесить мертвыми, а после сбросить в море. Зачем? Да само как-то выходило, что из любой передряги пират находил возможность выбраться живым, единственно живым. Антиной видел, скольз унизительным было для юнца возвращаться на табуретку перед прутьями камеры мужчины. Ну, ничего. Пусть привыкает. — Помоги, — он не просит, он требует. — Тогда и ты мне, — беззаботно отзывается мужчина, лёжа на скамейке спиной. Неудобно. Хочется к себе в каюту. — Как я тебе помогу? — А ты сообрази. Умей что-нибудь предложить, учись торговаться, — почти свистяще произносит Антиной. Пара секунд бурной умственной деятельности. — Я не буду выпускать тебя. — А я не буду рассказывать. Переговоры зашли в тупик. Какая досада. — А если выпущу тебя, что ты сделаешь? — Уйду. — А перед этим расскажешь о моем отце? — дальше напирает Телемах. — Ну, задерживаться здесь ради бесед я не собираюсь, — усмехается пират. — Пойдешь со мной, и я могу по пути рассказать. — В каком это смысле? — В прямом. Пока я буду втихую убегать из-под глазок горожан к своему корыту, — свою «Артемиду», лучший корабль, Антиной бы так никогда не назвал, это все знали. Нужно будет её вернуть. — а ты ошиваться рядышком, и слушать, когда я соизволю открыть рот. — Обманешь, — говорит Телемах, качая головой. Ну, в теории, он прав. Антиной никогда тихо не уходил. — Только в том, что я могу быть бесшумным, — подмигивает мужчина. Странно: забавно видеть, как щеки ближнего были близки к оттенку заката, даже если от возмущения. Не хотелось вновь приходить в тупик. Нужно было двигаться. Всегда. Во всех смыслах. — Слушай, ты же солдат, да? Ну, формально. Никакой трудности тебе не составит в случае чего меня проткнуть своим грозным копьём, — Антиной искренне старался не зевать при этих словах. Он явно был сильнее Телемаха. Просто потому что малец в страже, а в ней, как известно, одни только, кхм, несостоятельные личности. — То есть, другие не могли, а я вдруг смогу? — А ты в себя не веришь? — Скорее слишком не верю тебе. — Мы это уже проходили, да? — Ещё раз, — резко потряс своей головой юноша. Подытожить решил? — я даю тебе выбраться, сопровождаю до корабля, а ты всё это время рассказываешь мне про моего отца? — Ну, «сопровождаешь» даже звучит как-то не очень. Замени на «идешь рядом, внимательно слушая», и основная суть будет передана. — Хочешь, чтобы я изменил короне? — Хочешь, чтобы я договаривался со стражей? — Ты уже. — И ты. Антиной видел, как сжал Телемах в ладони связку ключей, до того на столе лежащих. Ну же. Давить? Льстить? Оскорблять? Какую эмоцию нужно подобрать, чтобы сын Одиссея остался доволен, а мужчина смог выбраться? Молчать? Темнокожий не любил, когда начинал нервничать. Кусает себя за внутреннюю сторону щеки. Держи контроль над собой, над своим азартом. Сейчас — точно. Однако сдержать пляшущего огня в зрачках, когда Телемах со связкой встал с мебели, двигаясь к его камере, не получилось вовсе. Грудную клетку сдавливало от восторга. Давай же.