Размен монет.

Солнцепек отвлекал от любых дум, наделённых приземлённым характером. Морской воздух ласково касался лица пирата, позволяя избавиться от свинцовой тяжести в голове. Прошлой ночью произошло два непоправимых события: Антиной позволил себе накрыть уста стража собственными, и под его руководством вновь собралась команда. Последнее, к слову, кажется менее разрушительным для тех, кто хоть когда-нибудь взаимодействовал с темнокожим. — Эй, капитан, укажи курс, — ранее слащавый, мешающий голос Эвримаха теперь же был спокойным, размеренным, с толикой улыбки безмятежной. Становится почти напротив от друга, что стоял у штурвала. — Сам знаешь, что сначала выходим из вод Англии, — как-то слишком спокойно для себя отвечает Антиной. Не огрызается, не хмурится на глупые слова товарища. И, разумеется, Эвримах понимал: между пиратом и сыном Одиссея что-то произошло. От рыжего шакала это невозможно утаить, но вот избегать диалога — вполне. По крайней мере, на это были силы всё минувшее время. Затишье перед бурей, — во всяком смысле, — было слишком хорошо заметно: Телемах задумчиво, спокойно, даже тихо тряпкой протирал палубу, пока другие матросы выполняли выданные задачи. Слишком уж повинуется внук Лаэрта. Нельзя сказать, что он смирился так быстро, вовсе нет, однако в размышлениях находился уж точно. — Твой взгляд говорит слишком многое, — соратник как бы пытается зевнуть себе в ладонь, но очи играются огоньком любопытства. Хотя, скорее, уже дружеским, если это возможно в их условиях. — этот юноша будоражит твоё сердце? Под прищуренным взглядом Эвримаха, мужчина даже и не думает поежиться, хоть внутренне, хоть внешне. Вглядывается, — старается, — в спокойный горизонт, будто сгорбившийся над деревяшкой страж не вызывал в темнокожем никакого интереса. — Сын Одиссея может быть нам полезен. — Только если набором команды, что уже произошло, — с безнадежным "пф" выдает товарищ, скрещивая руки на грудной клетке. Готовится капать морской водой на и так подтекающие мозги. — почему не скинешь за борт? — Может и дальше быть полезным, — капитан старается оставаться непоколебимым в хлипкой логике собственных ответов. Это даётся с трудом. — В чем? И дальше драить полы? О, Великое дело на земном шаре, разумеется, — Эвримах поднимает ладони вверх, демонстрируя лживо-примирительный жест, и Антиной понимает: столь легко от него не отстанут. Ну, или же он только искал возможность кому-то на законных основаниях высказать нечто глубинное. В мире было не так много людей, которым пират доверял информацию о себе. Какую-то бы то не было. Антиной несколько рассеянно вздыхает, двумя пальцами ладони потирая хмурую переносицу. Возможно, пора признать, что устал за сутки без сна. Но только самую малость. Совсем немного. — Я не хочу избавляться от сына Одиссея, смекаешь? — наконец, капитан соизволил повернуть голову с утомлённое физиономией в сторону собеседника. — Не хочу и всё. Хватит во всем искать смысл. — О, смысл ищешь ты, а не я, — с заговорческой улыбкой произносит рыжий мужчина. Пожимает плечами. — В конце концов, как сломленный тигр сейчас выглядишь именно ты. Мечешься, смотришь на свою «жертву», горло которой никак не можешь перегрызть. Внезапно проникся сочувствием? — Ты знаешь, что я им не обладаю. — Тогда что «это»? — Эвримах красноречиво вскидывает брови, всей своей мимикой подкрепляя отношение к поведению друг. — «Это» — моя интуиция, доходчиво в достаточной мере? — Нет, Антиной, дело не в интуиции, а чувствах, — слишком уж заумный вид у рыжего индюка. — То, что хочется видеть тебе, далеко не всегда является правдой. — Тебя влечет к юноше. — Только если и влечет, — фыркает раздражённо мужчина. В конце концов, это и было долей правды? Телемах был личным сокровищем Антиноя: тем, что он желал горячо защищать, оберегать от "лап похитителей", иметь власть над шатеном. — И всё? Ничего более? А о чем ещё можно было говорить? Не в принципе, нет. С Эвримахом. Эта рыжая ворона наверняка найдет способ донести до Телемаха. Хотя, после минувшей ночи, тому наверняка... — Твоему стражу тревожно, — как с языка снимает товарищ. Мужчина в утомлении запрокидывает голову, тяжело дыша, моля всех богов о силах, чтобы не задушить собственного друга. — Ты меня утомил, — спокойно говорит капитан. — Потому что говорю правду, которая тебе не нравится. И тебе, и твоей опасен к кому-то привязывать свои эмоции. — Ты сейчас пойдешь на корм рыбам. Или мне в суп. — Фу, какая безвкусица. — Да, поэтому тебе и должно понравиться, — не одному же Эвримаху вечно скалить зубы и остроумием грубить? "Воды Англии прошли!" — раздается суровый голос лысого матроса, что стоял на верхушке мачты. — Какой держим курс, капитан? — сменяет тему Эвримах так, словно никакого диалога до того не произошло. Мужчина прекрасно заметил краем глаза, как оживился объект его чувств: Телемах сразу выпрямился, оглядывая просторы морские, будто можно что-то заметить. Антиной достает из кармана украденный компас, позволяя тому указывать курс, что приведет к желаемому. И, разумеется, мечется между чем-то в горизонте и слабенькими колебаниями в сторону сына Одиссея. О, как остроумно, товарищ компас, от тебя нет пользы в таком случае. — По направлению в ущелье сирен, — абсолютно уверенно отзывается капитан. Никто не удивляется, никто не перечит: Антиной — законная власть, которой нужно подчиняться. — Ты же знаешь, что следом за ним идёт Калипсо, и у нее своя цена? — А ещё я знаю, что ты много разговариваешь. Поверь, найдется на борту мужчина, что захочет остаться жить в заточении у нимфы грудастой. — Нам точно нужны услуги этой ведьмы? — Взгляни на компас, — безразлично говорит темнокожий, пока на корабле матросы сменяли направление парусов. — он никогда не ошибается. — Как бы наши желания не завели нас в место похуже, капитан, — и всё та же былая безмятежность в репликах рыжеволосого. *** Следующие несколько часов протекали достаточно спокойно: матросы исполняли свои обязанности, изредка отвлекаясь на быстротечные разговоры, обсуждая какие-то глупости, пока сам капитан грел прекрасное лицо на солнышке, а Телемах... А Телемах то и делал, что бросал косые, порой и вовсе потерянные взгляды на мужчину. Что в голове у этого юноши? Как подобраться к нему ещё ближе, чтобы вывернуть наизнанку? И почему слова Эвримаха так плотно засели в голове? Поменьше бы с ним общаться. Перед водами сирен вода обретает более плотный, мрачный оттенок, а ветер становится не столь буйным. Место словно пытается успокоить несчастных посетителей перед своим последним явлением сюда, однако опытные моряки на то вовсе не велись. Пираты начинают объединяться в группки, выдавая друг другу восковые пробки для ушей, тихо смеясь и шутя о том, что столь привлекательное лицо рыбистых дамочек будет удачно украшать их суп. Впервые за весь день, Антиной подходит к избраннику, со всей своей расслабленностью и безмятежностью протягивая затычки в уши. — Держи. Ты же не хочешь стать обедом стервозных дамочек? — риторический вопрос в словах мужчины звучит даже как-то дружелюбно, расслабленно. Телемах пока что молчит, но принесенное берет в руки, несколько скептично осматривая. Капитан, тем временем, особо не теряет своего шанса поговорить в относительной тишине. — Раньше имел дело с сиренами? — Только слышал про них, — буркнул шатен, однако нельзя сказать, чтобы в обиде. Скорее детское замешательство. Прячет в сжатых пальцах затычки. — а ты, видимо, имеешь опыт, — и любопытные очи упираются в темнокожего. — О-о, наш Антиной однозначно имеет с ними опыт, — в своем веселье, но без лишней артистичности, говорит Эвримах, подошедший к ним со спины капитана. Улыбается лукаво, держа ладони на костяшках своих бедер. Вероятно, пирату стоит мысленно поблагодарить товарища за то, что он додумался лишний раз не касаться себя. — я думал, ты слышал о нем истории. — Не всё, что говорят, то правда, — говорит Телемах, однако заметно некое смущение в его интонации. Это он так рассказы позабыл или сторонится Эвримаха? — слышал, что он однажды продал живьем целую стаю. — Да-а, наш капитан и такое проворачивал, — согласно кивает рыжеволосый, но, как обычно, во всех его словах нужно искать продолжение или подвох. — однако он это сделал после того, как Одиссей показал морякам: вау, можно отрубать им хвосты и не быть идиотами, закрыть уши, — капитан фыркает, когда слышит про чужого отца, а вот его сынишка наоборот воспрянул духом, немного выпрямившись. Понятно, что стало интереснее. — помню я нашего Антиноя совсем юным, эх. Вероятно, видеть кончину почти всей своей команды было неприятно, первые связи всё-таки, да и... — Много болтаешь, — мрачным голосом прерывает Антиной товарища. Не хочет, чтобы разговоры о чем-то... Чем-то сокровенном происходили в такой обстановке. Если это и должно произойти, то исключительно между темнокожим и внуком Лаэрта. Никакой шакальей морды поблизости и подавно быть не может. — следил бы ты за своими речами, — предостерегает капитан, смотря на товарища. — О, не смею перечить, — лукаво улыбается рыжеволосый, "почтенно" кивая. Всё равно он сделал планируемое, заинтересовав Телемаха. Дальше Эвримах уходит в сторону, оставляя глупцов наедине. Юноша провожает чужого друга внимательным взглядом голубых глаз, после чего обращает их на оставшегося собеседника. — А что случилось с твоей командой? — Не слышал? Их сожрали, — мужчина старается казаться безразличным, почти надеется, что подобный ответ сможет удовлетворить сына Одиссея, пусть и знает: это не так. Вздыхает, потирая пальцами переносицу. — Мне тогда было только четырнадцать. Первая команда, общий дух, прочая ерунда. Не знали, как защищаться от них, но хотели попасть к Калипсо. — Ты ко всем божествам заскакиваешь? — выгибает бровь Телемах в некоторой забаве, и под строгим взглядом добавляет. — Молчу. — Разумеется, сожрали больше половины. Выжившие справились, какое-то время ещё по свету ходили. — А дальше что? — А дальше была жизнь. Кого-то повесили, кого-то пристрелили, некоторые спились и задохнулись в грязи, упав в неё лицом. — Эвримах, получается, единственный, кто выжил тогда и остался до сих пор? Ну, раз он рассказывает эти истории. Сообразительный. — Да, — кивает мужчина, не возражая. — И поэтому ты не задерживаешь людей рядом с собой? И почему на тебя не подействовало их пение? Как всё было? Пират напрягается, когда слышит вопросы. Долго не размышляет, желая поступить исключительно интуитивно. Только раскрывает рот, как раздается почти солдатское: — Капитан! Входим в их воды. — Закрыть уши и не вестись на красивую мордашку, — объявляет следом басом мужчина. Локтем поддевает шатена, мол, и тебе пора бы, и сам следует сказанному. "Сегодня ловим рыбешек?" — читается на губах у Эвримаха, когда он подходит к Антиною. Мерзкие твари вызывали отвращение и желание искоренить, однако сейчас им нужно было двигаться максимально быстро. Вне "Артемиды" слишком неуютно доказывать власть над морем. Мужчина отрицательно машет головой. Команда Антиноя не требует лишних инструкций: каждый виделся друг с другом хоть раз, а чувства самосохранения должно быть достаточно, чтобы не соваться в пасть очаровательных мордашек. Сирены никогда не подбираются шумом или буйством. Лишь плавные покачивания от крошечных волн, создаваемых ими. Парни остаются внешне спокойны, кто-то предвкушает зрелище, в то время как Антиной желает лишь избавиться от этого места поскорее. Либо неси разрушение, либо не меняй устои вовсе. Мужчина смотрит прямо. Не меняет направления взгляда, в отличие от Эвримаха. О, этот рыжеволосый гад тоже любил красивое, однако жаль: понятия прекрасного у них отличались. Эвримах то и делал, что выглядывал за борт то с одной, то с другой стороны. И если он наслаждался, то Телемах же рыскал по палубе в любопытстве. Вырвался из ржавой клетки пташкой наволю, исследуя мир. Видит прекрасное в ужасающем. Телемах тогда спросил, почему на темнокожего не повлияло пение сирен. Эти мерзкие рыбешки принимают вид того, кого их жертва любит более всего. Разумеется, в своем жалком возрасте и эгоизме ни о каком желании чего-то помимо золота и речи быть не могло. Лишь потом накатывает осознание, что куда важнее были утраченные люди. Вероятно, Антиной боялся: выйти к ним лицом, и увидеть... Кого? Телемаха? Да, определённо его. Хватит быть глупцом. Убегать от истины умно лишь тогда, когда это не нагонит тебя позднее. "Твой красавец всё верх дном перевернет сейчас" — одними губами молвит Эвримах, подходя лицом к капитану. "Чем бы дитя не тешилось", — начинает отзываться Антиной. "Лишь бы не увидело, что там рыбеха с его лицом", — более выразительной мимикой перебивает его товарищ. Знает, что в темнокожем проснулось любопытство. Знает, зараза, и с улыбкой на устах кивает головой в сторону борта. Мужчина ведётся. Рыбеха в попытке изобразить сокровище капитана совсем не учитывает, что темнокожий наизусть выучил родинки на лице шатена, кудрявость его волос, да и в принципе мозга не лишен. Револьвер приятно ощущается в ладони. Ничего не мешает пирату придать своей улыбке блаженный характер, изображая вид, будто внимательно слушает губительное пение, а через мгновения выпрямить руку, стреляя прямиком меж бровей чудовища. Импульсивность, да? Антиной надеется, что у друга хватит сообразительности не рассказывать об этом Телемаху. Хотя, если юноша уже это заметил, то какой смысл скрываться? Лишний раз пасть точно не стоит раскрывать. Судно и впрямь спокойно проходит края сирен. Постепенно начинает вечереть, когда корабль выходит в более тревожные, правдивые воды, по которым можно проникнуть к необходимой ведьме. Вместе с командой Антиной вынимает из ушных раковин мерзопакостный воск, сразу же выбрасывая за борт. Особо слабоумных, что мусорили, пришлось заставить сожрать эти трубочки. Однако всё же образовалась некая атмосфера спокойствия. — Тебе предстоит объясниться перед Телемахом, — спокойно говорит Эвримах, и, не требуя ответа, проходит дальше, уже там хлопая в ладони над головой, громко объявляя. — Ужин! Карни, тащи балалайку! Эмри, на тебе кости! Бегом! Отдавая приказы, сам капитан остался стоять возле входа в каюту. Постепенно клонило в сон. Отдых был необходим даже могучему и мускулистому телу, как у мужчины, только вот сейчас все начнут веселиться, наслаждаться обществом и развлечениями, и хотелось... Принять в этом участие с Телемахом? Антиной укладывает ладонь на плечо шатена, позволяя себе говорить с толикой утомленности, но улыбкой, искренней улыбкой на лице. — Повеселишься с гадкими пиратами? — спрашивает темнокожий, и лишь с забавой. И, боги, даже ты, Эрида: знала бы ты, как сильно понравилось капитану видеть ехидство и любопытство на лице сына Одиссея. Хотя, нет, Эриде бы знать поменьше. — А у гадких пиратов возможно веселье без рома? — с озорством в глазах интересуется шатен, хотя уже понятно, что согласен, и вместе с этим разворачивается корпусом к мужчине, почти прижавшись плечом к грудной клетке Антиноя. — О, если ты знаешь испанские песни и пляски для тебя это не будет трудности, — с тихим смешком рассуждает мужчина. — Испанские? Начинает играть задорная мелодия на фоне под довольные завывания матросов. — Моей Родиной была Испания, mi guapo , — говорит Антиной, с более раззадоренной улыбкой начиная как бы в танце той мелодии двигать бедрами. Можно позволить себе повеселиться с возлюбленным хотя бы один вечер.