Взорвемся!

      Никогда в жизни.              Никогда, черт возьми, ни в этой, ни в какой-либо другой жизни не соглашайтесь быть волонтером.              Даже если сильно попросит заведующая кафедрой и чуть ли не на коленях будет умолять, аргументируя тем, что «им» для галочки один человек всего нужен!              Даже если будут платить повышенную стипендию.              Даже если всё это фиктивно.              Даже если ваш папа состоит в Японской футбольной ассоциации, и вам начисляют «зарплату» только за поставленную печать на бумажке, а вы на проводимых мероприятиях, где и должны работать, и близко появляться не думали.              Этот урок я усвоила настолько хорошо, что поговорка «Повторение – мать учения» тут явно будет лишней. Есть такие вещи, которые запоминаются на всю жизнь, стоит только один раз увидеть или услышать. Поэтому я всегда придерживаюсь другого мудрого изречения: «Учиться надо на чужих ошибках».        И я бы рада рассказать обо всем этом в состоянии полного штиля как милейшая бабуля в кресле-качалке со спицами в руках, решившая передать эту мудрость подрастающему поколению. Если бы не одно жирное «но», которое добавляет в мед не то что ложку, а целый половник дегтя…              

«Сакураи Риса, мы рады Вам сообщить, что Вы официально трудоустроены на должность ассистента во многообещающий проект «Блю Лок», призванный вывести футбол Японии на новый уровень…»

             Можно сколько угодно смеяться над этой бедолагой, угодившей в ловушку социальных санкций, которые оскорбленное руководство незамедлительно применило бы, если бы условия «для галочки» не были соблюдены. Но мне вот совсем не до смеха.              Потому что Сакураи Риса – это я.              И то, на что я ранее подписалась «для галочки», сейчас аукнулось мне в десятикратном размере.       Я застываю с бумажкой в руке, оставив лежать раскрытый конверт на парте. Клянусь, печать этой организации никогда не предвещает ничего хорошего. И как бы я была рада ошибиться на этот счет…              — Что там, что там? — письмо, полученное из рук заведующей кафедрой, создает в аудитории нашего университета такой переполох, словно вместо приглашения на работу мне пришло долгожданное письмо из Хогвартса.              Мне уже как-то немного поздновато верить во все эти сказки, но я бы с удовольствием отдала всё, чтобы уехать с платформы девять и три четверти в школу чародейства и волшебства и героически умереть там от рук Того-кого-нельзя-называть, чем отправиться работать Туда-не-знаю-куда, в какой-то там проект, да ещё и с таким сомнительным названием.              Столь шаблонная фраза, которую некоторые люди ждут долгие мучительные месяцы, переворачивает мою жизнь с ног на голову. Составитель этого треклятого письма наверняка бы поржал с выражения моего лица, которое из недоумения скатывается сначала в удивление, а потом – в ярость. А любой композитор позавидовал бы такому плавному переходу из мажора в минор.              — Тишина! Все сели на свои места! Я начинаю лекцию!              Самые заинтересованные, столпившиеся вокруг меня личности в лице моих одногруппников, тут же спешат выполнить требование Мацуды-сан, которая уже вовсю приготовилась вести занятие: настроила проектор и достала собственное учебное пособие.              Но затихнуть окончательно не получается. Даже когда я убираю «письмо счастья» в портфель и вместо него достаю пенал и тетрадь по основам теории коммуникации, расспросы не прекращаются. Потому что самые любопытные уже успели прочесть все подробности его содержания.              — Слышь, а круто, тебе ведь официальное освобождение дадут, — присвистнув от зависти, произносит мой одногруппник Йоши-кун. Конечно, с его успеваемостью и посещаемостью, я бы тоже хотела бы податься куда угодно, но только не учиться. Это чудо, что он вообще ходит на лекции. Хотя с Мацудой-сан только попробуй не приди. — Можно будет на пары не ходить.              — Ничего крутого. Я не просила, чтобы меня брали на эту работу, — полушепотом проговариваю я, злостно освобождая ручку от колпачка, и принимаюсь списывать со слайда предложения, в смысл которых даже вникать не хочу.              — Да ладно тебе, что в этом такого? — присоединяется к общей вразумительной беседе Итори, увлеченно подпиливая ногти. — Нана с третьего курса же так работала и ничего, не жаловалась. Ей даже понравилось.              Действительно. Что же в этом такого? Что же конкретно мне могло не понравиться? Может в моем имени что-то напутали? Напечатали не так? Нет, с именем всё в порядке. Чем же мне так не понравилось это несчастное письмо? Ах да, точно.              «…рады Вам сообщить, что Вы официально трудоустроены на должность ассистента…».              А теперь по порядку.              Первое. Я рада, что вы рады. Правда, очень рада, только не искренне и не от всего сердца.              Второе. «Вы устроены…». Спасибо, конечно, но меня хоть кто-то спросил, хочу ли я устраиваться? Я проходила собеседование? Я клянчила работу? Нет! Так с чего ты, Японская футбольная ассоциация, вдруг решила, что я в ней нуждаюсь?              И третье. «Должность ассистента». Что, простите? Что это за должность такая? «Принеси-подай»? Почему, если меня и устраивают на работу насильно, то именно в качестве козла отпущения, которому по классике достается от начальства за любую оплошность?              Правильно. Потому что всё упирается во «второе». Меня никто не спросил. Меня никогда никто не спрашивает.              Может, и впрямь, пора уже к этому привыкнуть, Риса? Хватит жаловаться.              — Нет, так не пойдет, — парирую, отмахиваясь от всех аргументов. Не до них мне сейчас. Я поднимаю голову и замечаю, что слайд переключился, а в моей тетради не написано и половины прошлого. Который, к слову, даже не успела сфотографировать. — Черт.              Ко мне приходит осознание того, что рядом со мной только те, кто на лекции приходят позаниматься своими делами. Потому что впервые за весь семестр я села не на первый ряд, а на один из последних. Письмо, которое заведующая кафедров не постеснялась вручить мне с гордой улыбкой на лице, убило всё мое желание учиться стоило только взглянуть на печать и отправителя. По крайней мере, я так думала, но как добросовестная студентка обязана хотя бы сделать конспект.              Какого черта оно, это письмо, вообще пришло не ко мне домой, не к отцу на работу, например, не лично мне в руки, а сюда, в университет? Чтобы я похвасталась всему потоку, какая я крутая?              — Да ладно ныть тебе, зато на футболистов полюбуешься, — Итори откладывает пилочку в сторону и выуживает из недр дамской сумочки блеск для губ. — Они все такие красавчики. Вот Итоши Саэ, например.              — Ну, Итоши Саэ нереально крут, признаю, — снова вклинивается в диалог Йоши. Готова поспорить, он ни один матч с его участием не смотрел, а вычитал о нём где-то в новостях, и пытается впечатлить Итори.              Имя юного футболиста прокручивается в моей голове, вызывая не самые приятные воспоминания. Кроме слов «Напыщенный индюк», «Заносчивый идиот» и «Да кто такой этот ваш сопляк Саэ, чтобы так говорить о нашем японском футболе?» с явным презрением когда-то брошенных отцом, больше ничего не могу вспомнить. Не знаю, что такого должен был вытворить этот спортсмен, чтобы заставить моего обходительного и до сумасшествия тактичного папу так выражаться. Редкий случай, когда отец, если и указывает на откровенную глупость кого-то, то делает это так завуалированно и тонко, что оппонент даже не всегда понимает огромную разницу в уровне интеллекта. Однако обычно папа не тратит нервы и запас хлестких выражений.              Так что характеристики «Напыщенный индюк» мне вполне достаточно.              — Сдались мне эти футболисты, — с пренебрежением бросаю я, пытаясь найти в рюкзаке среди тетрадей и прочей мелочи телефон, чтобы хоть немного облегчить себе свою учебную жизнь и сфотографировать презентацию. И вытащив его со дна, как бы между делом напоминаю: — У меня парень есть вообще-то.              Как только загорается дисплей, у меня глаза на лоб лезут: строку уведомлений засоряют различные рассылки от интернет-магазинов, которые мне сейчас вообще не сдались. Едва я собираюсь всё смахнуть к чертовой бабушке, как мне приходит новое сообщение.              «Привет, как ты? Не против пойти на перерыве в парк?»              Но мои действия чаще всего опережают мозговую деятельность, призванную как следует эти действия обдумать. Поэтому из всех уведомлений мой самый умный на свете палец смахивает в сторону именно то сообщение, которое заставляет меня на минутку забыть обо всех проблемах и улыбнуться. Браво, Риса.              — Ой, ну парень – не стенка, подвинется, — Итори как будто подгадала удачный момент, чтобы это сказать. — То, что наш Такао-сэмпай и боксом, и шахматами занимается, чести ему не делает. И ни туда, и ни сюда. Вроде не хлюпик, а вроде и не особо качок. Вроде умный, а вроде и тупой какой-то. Скучный, короче. Уж не говорю про его увлечение Богом…               Рыжая бестия по имени Имаи Итори обладает таким качеством, как прямолинейность. В этом я ей завидую, потому что сама сколько бы ни кричала на каждом углу о том, что всегда стараюсь говорить правду – нет. Я совсем не такая.              Может показаться, что мы с Имаи совсем не ладим, что она вертихвостка и заядлая прогульщица. Но если это вся правда об Имаи Итори, то и Сакураи Риса – всего лишь нудная заучка, которая ни разу не тусила с друзьями в баре.       Есть две вещи, которые я знаю наверняка. Первое: среди всех в университете, да и вообще в жизни, Итори является для меня одной из самых близких подруг. И если мне нужна честная точка зрения со стороны – это первый человек в списке, к которому я обращаюсь.              И второе: Итори, не имея особого энтузиазма посещать учебные занятия, во времена мучительной сессии отвечает на все мои вопросы, которые на парах не разжевали преподаватели, а после сама сдает всё на наивысший балл. Поэтому несмотря на все пропуски, она ходит у преподавателей в любимчиках.              Потому что Имаи Итори – мастер своего дела.              И если сейчас она спокойно пилит ногти и красит губы, то значит вчера или даже сегодня ночью, она пахала как проклятая на одной из работ. Возможно, спала всего два часа. А, может, и вовсе не ложилась и замазала синяки под глазами плотным слоем консилера.              И сюда Итори пришла как на своеобразный перерыв, потому что наверняка одна из подработок находится на соседней станции метро, и после этой лекции Имаи сразу побежит туда.              Тайм-менеджмент в её умелых руках похож на волшебство, не иначе.              Ещё бы иногда рот на замке держала – цены бы ей не было.              Итори видит людей насквозь. Но наши с ней ценности сильно различаются. Я ценитель спокойствия и стабильности как в отношениях, так и в жизни. Она же с точностью да наоборот. Поэтому, когда наши с ней субъективные взгляды сталкиваются, такие споры всегда заканчиваются одинаково.              Едва услышав мой вздох, Имаи убирает от губ аппликатор и, плотно закручивая его обратно в тюбик, произносит:       — Прости. Ты сама знаешь, я не сторонница такого. Я люблю, когда в отношениях есть перчинка.              Потому и «сэмпай» в отношении Такао звучит скорее как насмешка с пренебрежением. Пусть он и действительно студент четвертого курса нашего института, но все мы прекрасно знаем, что, если Итори всерьез назовет кого-то «сэмпай», планета перестанет существовать.              Рядом раздается тихий смешок.              — Видишь, Ита-чан, твой длинный язык тебя до добра не доведет, — Йоши, конечно, не может удержаться от поддразнивания. Святая простота.              — Без тебя знаю, — огрызается рыжая бестия в ответ и снова обращается ко мне, глубоко вздыхая: — Я действительно перегнула. Но где тут неправда? Такао-сэмпаю не мешает быть чутка бдительнее, иначе такую красавицу у него из-под носа уведут.              — Не уведут. У нас с ним всё серьезно, — убеждаю я, как будто уже завтра мне с Такао идти под венец, а родительского благословения мы так и не дождались.              — Ой, разговоры о будущей свадьбе после двух месяцев отношений – вообще не показатель серьезности. Из серьезного тут только выбор храма, в котором Такао собрался на тебе жениться.       Хочется возразить, да и сказать нечего. Такие разговоры с Такао меня действительно напрягают, и это неоспоримый факт. Как и все наши разговоры про храм и религию…              — Троица на заднем ряду, — наш диалог прерывают. Мацуда-сан, кажется, очень недовольна. — Ещё одно замечание, и будете писать объяснительную на имя ректора. Очень заманчивое предложение, от которого вы будете не вправе отказаться.              Мы в одно мгновение замолкаем, не забыв красноречиво переглянуться и мысленно посмеяться из-за того, что Йоши, который сказал от силы два слова, а в остальное время грел уши, Мацуда-сан тоже зацепила.              Я принимаюсь фотографировать сменившиеся слайды и только собираюсь уткнуться в тетрадь, как вдруг останавливаюсь и перевожу взгляд на преподавательницу, которая уже благополучно забыла про наше существование. И до меня доходит суть её фразы, которую я решаю вывернуть наизнанку и использовать как оружие в своей ситуации.              «Отказаться».              Точно.              Почему я сразу не догадалась, впала в панику, а потом так легко и просто смирилась с обстоятельствами и решила плыть по течению?              Конечно, если я и буду себя плохо вести, то от объяснительной записки отказаться не смогу. Но кто сказал, что нельзя будет отказаться от другого заманчивого предложения – непрошеной работы на посту служанки? И я даже знаю, куда и к кому мне нужно будет обратиться!              На телефон вновь приходит уведомление, снова отвлекая меня от главных мыслей. Теперь в диалоге целых два непрочитанных сообщения от одного человека, который, судя по содержанию последнего, уже теряет терпение.              Я совсем забыла про Такао.              «Ну что?»              Я тут же берусь печатать ответ с извинениями. Не хочу ссориться по пустякам. Не то чтобы мы часто ругались, но всё же.              «Привет! У меня возникла одна проблемка, но я уже придумала, как её решить. Нужно будет заскочить к папе на работу. Поэтому на перерыве не получится, прости».              И для эмоциональности добавляю грустный смайлик в конце.              Ответ приходит незамедлительно, словно уже был заготовлен задолго до того, как я напишу.               «Понял. Тогда до вечера. Сходим в кафе, там мне всё и расскажешь. Устраивает?»              «Устраивает! До вечера».              Отправив милый стикер с котиком, я откладываю телефон на край парты и улыбаюсь одной только мысли о том, каким прекрасным будет мой вечер. Сейчас отделаюсь от ненужной волокиты, а потом поеду с Такао есть мороженное и прочие вкусности. Идеально!              — Что, свиданка намечается? — здесь талант Итори не работает, потому что пару секунд назад дисплей моего телефона был в открытом доступе специально для самых любопытных глаз.              — Так говоришь, как будто завидуешь, — дразню, прекрасно зная, что у Имаи самой таких, как мой Такао, на каждый день недели. — Уж ты-то явно на свидания бегаешь чаще, чем на работу. Оно и понятно: выглядишь, как содержанка.              Итори не сдерживает улыбки и заправляет за ухо рыжие шелковистые локоны, идеально завитые на дорогой брендовый стайлер, который многим простым студенткам совсем не по карману. Молчу о комплекте одежды премиального качества: бордовая блузка с длинными рукавами из черного фатина и того же цвета юбка-карандаш.              — Если бы, — в карамельных глазах Имаи проблескивает ни то легкая грусть, ни то маленькая насмешка над самой собой. Она подпирает рукой щеку и отводит взгляд. — Мне бы тогда не приходилось ебаться на трех работах.              — Хочешь стать моей содержанкой? — недвусмысленно предлагает Йоши, улыбнувшись во все тридцать два. — Одзаки Итори тоже неплохо звучит. Можно будет не на трех работах, а со мной е-… Ну, ты поняла.              — Пожалуй, откажусь.              На веснушчатое личико нашего юного «папика-спонсора», у которого нет силы воли иной раз самому посмотреть в расписание, тут же ложится тень разочарования. Не первый раз он получает отказ от Итори, но судя по его сверкнувшим зеленым глазам – далеко не последний.              Я же, многозначительно поглядывая на эту сладкую парочку, делаю вывод, что пора мне взять у Имаи пару уроков красиво отказывать. Вряд ли, конечно, у меня получится так же пафосно и изящно при этом закатить глаза, но одну фразу выучить назубок было бы неплохо.              «Пожалуй, откажусь».       Вот оно! Да, именно, так и скажу.              Какая я дура. Почему я сразу же до этого не додумалась?       

***

      — Как ты вообще до этого додумалась?              По одной этой фразе понятно – диалог с папой не клеится и в какой-то момент сворачивает совсем не туда.              — Да в смысле… Пап, что всё это значит?              Всё это похоже на какую-то параллельную реальность. Сакураи Ацуши, владелец крупнейшего спортивного комплекса, на котором проводится большинство значимых в Японии мероприятий, хоть и важная фигура в стране, но особо конфликтным человеком не является. Не скажу, что сейчас он в дикой ярости, но моему своеобразному бунту папа явно не рад. В чём дело?              — В прямом, Риса.              Его лицо искажает тень усталости: миндалевидные глаза суживаются, будто ему больно даже смотреть на свет. Мешки от недосыпа красноречиво подчеркивают готовность в любую минуту уснуть, и больше никогда, никогда не просыпаться. От такого потрепанного жизнью вида папу не спасают ни свежевыбритые впалые щеки, ни уложенные льняные волосы, ни идеально выглаженный серый костюм со стрелкой на брюках.        Кажется, кто-то успел ему прокомпостировать мозги ещё до меня.              Вся эта картина заставляет сердце сжиматься до боли. Мне хочется выйти и оставить несчастного отца… Нет, не отца, а Сакураи Ацуши. Оставить несчастного Сакураи Ацуши, как важного человека в мире японского спорта, наедине с его работой. Оставить разбирать эту пресловутую кучу одновременно и ценных, и ненужных бумаг, от которой у него голова кругом и которую я иногда разбираю вместе с ним. Оставить выслушивать по телефону некоторые абсурдные предложения от разнообразных людей, вращающихся в круговороте бизнеса – менеджеров, директоров, маркетологов… Именно ему, ведь от этой обязанности он старательно ограждает своего секретаря, потому что: «спасибо, но я сам должен искать подходящих партнеров».              Как становится понятно, моя жизнь соткана из разного рода народных мудростей. И мудрости «хочешь сделать хорошо – сделай это сам» научил меня именно Сакураи Ацуши.              Выйти и не беспокоить. Мне следует выйти и не беспокоить Сакураи Ацуши минимум до конца этого дня. И это было бы самым правильным решением, если бы я пришла к директору этого стадиона.              Но я пришла не к нему.              Я пришла к папе.              Может, для Сакураи Ацуши мой протест – всего лишь каприз кисейной барышни. Но для папы – нет.              В любой другой день я бы с грустью опустила голову и смирилась со своей участью. Ведь родители мне желают только всего самого наилучшего, зачем спорить и упираться?              Но сегодня во мне как никогда горит бунтарский дух – очень редкий гость в моей жизни, визиты которого можно пересчитать по пальцам. Он появлялся одновременно с желанием со свистом вылететь из музыкальной школы из-за сольфеджио. Или, вспоминая ещё один забавный случай, когда учительница по изобразительному искусству не хотела оставлять меня в покое и сетовала на мои кривые рисунки «уровня младшей школы». Горькая правда не резала мне глаза, ведь я никогда не хвасталась тем, что умею рисовать. Но в средней школе такие уроки незабываемого творчества моей кровушки испили достаточно.              Чаще всего такие выступления заканчивались ничем. Меня успокаивали, я делала глубокий вдох и продолжала, стиснув зубы от злости. Через силу, но продолжала.              Однако на сей раз, я понимаю, что никаких моих сил не хватит. Грядет нечто нехорошее, что может, если не навсегда изменит мою жизнь, то очень круто её поменяет. К таким переменам я ещё не готова.              Поэтому я выбираю бороться.              Волнение, страх за мое будущее оседают где-то глубоко под ребрами и скручиваются в тугой узел. Набрать в легкие воздух, чтобы случайно не поделиться непереваренной пищей с идеально ровным полом папиного кабинета, невыносимо сложно. Но всё же возможно.              — Папа, пожалуйста… В этом нет никакого смысла. Я не хочу работать в этой организации.              Я начинаю прямо и уверенно. Не увиливаю, не захожу издалека, не юлю. Знаю, что этих слов недостаточно, но поднимаю взгляд и смотрю папе в глаза в надежде увидеть хоть каплю понимания. Но вместо этого – измождение и бессилие.       — Бурацута звонил.              Меня как током прошибает.              — Опять?! Ч-что ему нужно? Я уже начинаю заикаться. Казалось бы, что странного в том, что председатель Японской футбольной ассоциации, в которой состоит мой папа, звонит ему? Конечно, явно не для того, чтобы спросить у Ацуши Сакурая «Как дела?». Но телефонные разговоры с человеком по имени Бурацута Хиротоши никогда не заканчиваются ничем хорошим. Об этом знают все. Знает папа, знаю я… И мама. Мама тоже всегда это знала. И я уверена, что знает до сих пор.              — Итоши Саэ возвращается в Японию. Хочет устроить ему теплый прием и организовать фуршет чуть ли не на стадионе.              — Да? А, может, им обоим ещё звезду с неба?! — чувствую, мое эмоциональное состояние становится нестабильным. Голос начинает хрипеть, а глаза – мокнуть.              Нет, не сейчас, пожалуйста.              Я шумно выдыхаю и, шмыгнув носом, подавляю в себе эмоциональный порыв разрыдаться. Взгляд папы в тот же миг меняется. Теперь он смотрит по-другому – с состраданием, с участием. С любовью.              — Но это не так важно, важно совсем другое, — и тон голоса меняется, приобретая более теплый, успокаивающий оттенок. Черты лица больше не кажутся пугающими, с них будто спадает напускная важность. — Риса, послушай меня, пожалуйста. Это непростое для меня решение. Я…              Он запинается, пытаясь подобрать слова. Неспешно, словно в замедленной съемке папа присаживается рядом со мной на мягкий диван.              Нервничает, как и я.              — Блю Лок – очень масштабный и многообещающий проект. Но это лишь громкие слова, не имеющие ничего общего с реальностью. Огромные средства, потраченные в никуда. Большинство моих коллег дали шанс, но всё ещё сомневаются в успехе. Как основной источник поддержки и развития футбола в нашей стране мы, обязаны выделить работника, который будет вести там учет. И этим работником будешь ты. Приказ начальства. И это не обсуждается.              Папа, сказав основную часть выжидает, пока я её переварю и продолжает:              — Им невыгодно искать профессионала в проект, который скоро с треском закроется. А из всех волонтеров выбрали тебя, потому что… На этом настоял лично я.              — Что?!              Как нож в спину. Мои глаза от шока округляются до невообразимых размеров. Не хочу. Я просто не хочу в это верить. Как родной мне человек мало того, что поддержал эту идею отправить меня на каторгу, так ещё и сам же настоял на этом перед руководством?              Твердо упершись ногами в пол, резко вскакиваю, но меня удерживают за руку и мягко усаживают обратно.              — Пожалуйста, дослушай. Проект через пару месяцев закроют, а опыт работы у тебя останется. Ничего страшного. Все через это проходят. Тебе будут платить, это полноценная ставка. Об этом я позабочусь.              Меня совсем не волнуют в этой ситуации никакие деньги. Никакой опыт работы. Мне ничего не нужно от этого Блю Лока. Всё, чего я сейчас хочу – проснуться и понять, что всё это страшный сон. Худший кошмар. Монстр под кроватью, который исчезнет с дичайшими воплями, как любая тьма, на которую попадает луч света, стоит только доброму волшебнику по имени Папа зайти в комнату и обнять меня.              Но у доброго волшебника, кажется, совсем иссякли силы. И мне, подобно Золушке, остается надеяться только на добрую фею-крестную. Но, наверное, когда она обо всём узнает, будет уже слишком поздно…              — А мама... Мама в курсе? — уточняю дрожащим голосом, не теряя веры.              Пожалуйста, пожалуйста…              — Она временно недоступна. Снова в другом городе. Я сообщу ей, как выйдет на связь, — как я и думала. Давно заржавевшая, изношенная цепь моего якоря спасения не выдержала, с плеском сбросила его в воду, и тот затонул.              А следом за ним и я.              И до меня медленно доходит, что фразу «пожалуй, откажусь» нужно было говорить раньше.              Намного раньше.              А именно в тот день, когда одна активистка с третьего курса спросила у меня:              — О! Так это ты Сакураи Риса? Не хочешь стать волонтером?              — Пожалуй, откажусь.              Конец.              И не было никаких проблем.              И не было бы никакого Блю Лока.              Жаль только, что фантазии ничего общего с реальностью не имеют, и ответ был совершенно другим…              — А что нужно делать?              А ещё больше жаль, что сейчас думать раньше уже поздно.              Виват, Сакураи Риса!              Никогда прежде мне не было так жаль заранее убитого в никуда времени. Моя жизнь теперь ощущается так, как будто на самые важные предложения, от которых ни в коем случае нельзя отказываться, я ответила той самой фразой…              — Билет в счастливую жизнь?              — Пожалуй, откажусь.              — Умение отстоять свои границы и мнение?              — Пожалуй, откажусь.              — Собственные амбиции, мечты и желания?              — Пожалуй, откажусь.       — Работа в Блю Локе, который закроют через пару месяцев?       — Да, конечно! Дайте две!       Слезы, моментально замылившие глаза, уже не остановить. Они душат, спирают дыхание, когтями царапают горло изнутри хуже самых злых кошек, мерзко скребущих на душе.       И на душе, признаться, на редкость скверно. Скверно и гадко.       Теплая рука мягко и ненавязчиво ложится на мои плечи. Сквозь слезы и собственное хныканье, я слышу, как папа поднимает трубку стационарного телефона и произносит:       — Ямада-сан, принесите нам две чашки чая сенча. Да, с мятой, как и всегда. И большой шоколад KitKat. Как можно быстрее. Спасибо.       С тяжелым сердцем он кладет трубку и заключает меня в объятия. И просто, без лишней драмы, напускных слез и наигранности шепчет:       — Риса, прости меня.