Взорвемся!

      — На что это ты… Намекаешь? — я смотрю на него, пытаясь понять, шутит он или проверяет границы.       «Чем расплачиваться будешь?».       Три слова, отскочив эхом от стен, продолжают звучать в моей голове – навязчиво, как заевшая пластинка. Слишком много смыслов для такой короткой фразы. Я перебираю в голове варианты, но ни один не кажется мне правильным.       Значит, он пришел ко мне в комнату в час ночи, без приглашения и на серьезных щах предлагает мне натурой расплатиться за рубашку, которую сам же порвал по пьяни?       Кажется, Шидо Рюсэй достиг своего апогея.       Мне-то что теперь делать? Звать на помощь? Попробовать проснуться и понять, что это всего лишь дурной сон?       Шидо молчит секунду, потом откидывает голову и смеется.       — Да ладно, не ссы. Я шучу. Расслабься, а то у тебя щас пар из ушей пойдет.       Я сжимаю зубы.       — Очень смешно.       Не представляю, как карикатурно выглядела со стороны – от резкого расслабления даже челюсть свело. Я всерьез думала орать на весь этаж и составлять завещание, а он стоит и ржет, будто только что услышал лучшую шутку в своей жизни.       Шут недобитый.       Смотрю на него и пытаюсь понять, как этот человек вообще существует в одном со мной пространстве. Как он умудряется выбивать меня из колеи одной фразой, а потом просто смеяться, будто ничего не случилось?       — Ты вообще каким образом тут оказался? – спрашиваю, будто очнулась от гипноза. — Ты что, следил за мной?!       — Следил? — он приподнимает бровь. — Риса-чан, ты себя переоцениваешь. Я был неподалеку и услышал, как ты разговаривала по телефону. Ну, знаешь, когда человек на весь коридор орет в трубку, что у него был ужасный день, это трудно не услышать.       Чувствую, как мои щеки заливаются краской.       — Я не орала на весь коридор.       — Ну да, конечно, — он пожимает плечами. — Ты просто громко думала.       Он делает шаг назад, но не для того, чтобы уйти, а чтобы дать мне пространство. Или чтобы я не пыталась его ударить. Не знаю.       — Вот так я узнал, где ты живешь. Просто шел мимо.       — Просто шел мимо менеджерского этажа, когда ваш корпус находится вообще в другой стороне? Ну да, так я тебе и поверила. Иди отсюда, Шидо. Уже глубокая ночь, мне пора спать.       Я скрещиваю руки на груди и смотрю на него с вызовом.       — Обижаешь, Риса-чан. Я пришел к тебе с добрыми намерениями, а ты меня выгоняешь.       — С добрыми намерениями? — хмуро и недоверчиво смотрю на него. — Ты вломился ко мне в комнату в час ночи, напугал до полусмерти и называешь это «добрыми намерениями»?       — Вломился? Технически я постучал. Сначала, — даже не пытается скрыть свою наглость. — Ой, всё, хватит нудеть, староста. Мертвого достанешь.       Шидо машет на меня рукой и, не церемонясь, проходит вглубь комнаты. Я даже не успеваю возразить, как он уже падает на мою кровать, растянувшись на ней во всю длину – руки за голову, ноги скрещены, взгляд в потолок.       Лежит с таким видом, будто это его законное место.        Я открываю рот, чтобы выдать ему все, что о нем думаю, и тут замечаю.       Он пришел босиком.       — Эй!       — Что?       Шидо лениво поворачивает голову в мою сторону, и я вижу, как на его губах уже застыла та самая ухмылка, которая появляется, когда он знает, что вывел меня из себя.       Действительно «что»?       — Ты почему босиком?!       — А что, это преступление?       — Это… Это антисанитария! — я чувствую, как у меня начинает дергаться глаз. — Ты по всему зданию так расхаживаешь?       — Ну, не по всему, — он снова откидывается на подушку, заложив руки за голову. — На поле я в бутсах выхожу, ясен хер. А босиком удобнее. Тихо, бесшумно. И ноги дышат.       О Боже.       — Они грязные!       Шидо приподнимает одну ногу, разглядывая свою ступню с таким выражением лица, будто видит её впервые.       — Ну, не то чтобы грязные. Так, немного пыльные. А что, тебе не нравится?       — Мне не нравится, что ты пришел с «пыльными» ногами в мою комнату и развалился на моей кровати!       — А ты не смотри на ноги. Смотри на меня, — он с издевкой подмигивает, наслаждаясь моим покрасневшим от ярости лицом.       — Шидо, я серьезно. Встань.       — Не хочу.       — Вставай, я сказала! Мне спать надо!       — Ну так спи, — он закрывает глаза. — Я тебе не мешаю.       — Ты лежишь на моей кровати!       — Всё ещё не вижу проблемы. Тут есть место. Ну или ложись на полу.       Не оставляет мне другого выхода. Решаю сказать то, о чем могу пожалеть, но, возможно, это заставит его потерять ко мне интерес хотя бы на время.       — Я думаю, что моему парню это не понравится.       Шидо медленно поворачивает голову.       — Твоему парню? — он проговаривает с такой сомнительной интонацией будто я сказала нечто абсурдное, и он перепроверяет, не ослышался ли. — Это ты про того лоха у кафешки?       Глаз-алмаз. Он видел его один раз, мельком, и всё равно запомнил, сволочь.       — Этот лох на бокс ходит, между прочим.       Лицо Рюсэя искривляется. И вот он уже готов бросать моему парню вызов, даже не зная его имени.       — Ой, как страшно. А у меня черный пояс по тхэквондо. Уложу, как нехуй делать.       Мне остается только закатить глаза до мозга.       Казалось бы, прошло два года после выпуска из старшей школы, пора бы повзрослеть. Перестать паясничать, как клоун из цирка уродов, драться, воображая из себя героя файтингов, и язвить всем несогласным.       Но нет.       Для Шидо Рюсэя сценарий остался тот же: влезть в каждую щель моего спокойствия и устроить там анархию. Сменились только декорации – школьный коридор превратился в безумный Колизей для футболистов.       Смотрю на него, развалившегося на моей кровати, босого, довольного собой, и чувствую, как внутри борется желание запустить в него чем-нибудь тяжелым и желание просто закрыть глаза и сделать вид, что его не существует.       — Я не буду с тобой спорить, — устало отмахиваюсь. — Скажи, что хотел и уходи.       Но Шидо отвечать не спешит. Смотрит в потолок с таким видом, будто обдумывает что-то важное.       — А тебя сюда, значит, папаша пристроил?       Напрягаюсь. Спасибо, Эго, удружил. Теперь малой кровью не отделаюсь.       — А тебе какое дело?       Он поворачивает голову и смотрит на меня с любопытством.       — Просто интересно, как ты вообще сюда попала. Ты и футбол – вещи несовместимые. Как монашка в порнухе. Костюм есть, а двигается хуже бревна.       Смотрю на него, переваривая услышанное. Какое-то время я просто моргаю, пытаясь осознать, что Шидо Рюсэй только что выдал эту нелепую, пошлую метафору, и ни один мускул на его лице не дрогнул.       Надеюсь, это было лишь абстрактное сравнение. Потому что, может, в этом проекте я и свихнусь окончательно, но заканчивать свой путь в качестве персонажа его извращенной фантазий я категорически не готова.       Как же мерзко от одной мысли. В дрожь бросает от того, что могло родиться в его голове.       Хмурюсь. Не от злости, а от пожирающего смущения. Я даже не знаю, что делать: обижаться, смеяться или желать провалиться сквозь землю. Хочется спросить его: закончился ли у него пубертат вообще или он всё ещё живёт в том возрасте, когда лучшая метафора – это та, что про секс.       Кажется, будто сейчас из-за двери выбежит толпа его дружков, Шидо достанет линейку и начнет всем хвастаться, какой у него член – таких размеров свет не видывал! Прямо как в школе, когда он посреди урока мог заявить что-то подобное, и весь класс замирал в надежде, что учительница не расслышала.       Почему сказал он, а стыдно до одури мне?       — Спасибо за сравнение, Шидо, — говорю я с ледяной вежливостью, скрещивая руки на груди. — Очень лестно. Прямо до глубины души.       Он ухмыляется.       — Всегда пожалуйста, Риса-чан.       Ошеломленная его бестактностью, не сразу собираюсь, чтобы провести контратаку:       — Я и футбол – вещи несовместимые, говоришь? Знаешь, про тебя могу сказать то же самое. Надо быть круглым идиотом, чтобы посмотреть твою характеристику и всё равно взять тебя в команду. Ты что, загипнотизировал тренера?       — Хуенера. Я тебе фокусник, что ли? — Шидо фыркает, будто я сказала самую глупую вещь на свете. — Просто я офигенно гениален. У них не было выбора.       Как и всегда – сама скромность.       Рюсэй лениво поднимается с кровати, убирает руки в карманы шорт и начинает расхаживать по комнате. Рассматривает стены, будто оценивает интерьер. Потом переводит взгляд на стол, где в беспорядке разбросаны бумаги.       — Но мы не обо мне говорим, — Рюсэй говорит с неожиданной, совершенно не присущей ему серьезностью. — Зачем ты здесь, Риса-чан?       Вопрос со звездочкой застает меня врасплох, как удар под дых. Мысли разбегаются, как стая испуганных птиц, и я не могу поймать ни одну из них.       Зачем я здесь?              — Тебя это не касается. Я здесь просто работаю. И всё.       — Ну да, ну да, — он усмехается. — Просто работаешь. А сама чуть не плакала, когда тебя Эго отчитывал.       — Я не плакала.       — Ты понимаешь значения выражения «чуть не»? — Шидо приподнимает бровь и раздраженно цокает.       — А ты понимаешь значение выражения «вали отсюда, я хочу спать»?       В ответ Рюсэй смеется громко и открыто, запрокидывая голову. Его смех разносится эхом по комнате, ударяясь о стены и, кажется, просачиваясь даже в коридор.       Не человек, а катастрофа. Если не дверь выбьет, так своим смехом всех соседей разбудит.       Вместо раздражения чувствую только усталость и какое-то странное смирение. У меня нет сил на злость. Я уже давно поняла, что этот человек – как природное явление. Его нельзя остановить, можно только переждать.       — Смешно, да? — говорю с сарказмом, который должен звучать остро, но выходит просто устало.       — Очень, — он вытирает уголок глаза, все еще улыбаясь. — Ты, Риса-чан, единственная, кто может послать меня в таком тоне и при этом не вызвать желание свернуть тебе шею. Это талант.       — Я польщена, — в голосе сквозит пассивная агрессия. — На этом комплименты закончились?       — Мы вернемся к ним позже. Как только ты ответишь на вопрос.       — Тогда тем более не собираюсь отвечать.       — Сама же себе усложняешь задачу, — Шидо разводит руками. — Ответь на вопрос, и я уйду.       Тяжело вздыхаю, чувствуя, как усталость тяжелая, липкая, накопившаяся за этот бесконечный день, ложится на мои плечи. Каждое слово, каждый спор, каждая секунда, проведенная рядом с ним, вытягивают из меня последние силы. Я хочу, чтобы он ушел, чтобы комната снова стала моей, чтобы можно было просто лечь и забыться.       Но он стоит и ждет ответа.       Я даже с Итори не говорила по этому поводу. Ни с кем не говорила. Так почему с ним должна обсуждать? Только потому что иначе он не отстанет? А не много ли он на себя берет?       — Ладно, не хочешь говорить сама, я попробую угадать, — он делает паузу, и его взгляд становится чуть пристальнее. — Ты здесь, потому что твой старик решил, что тебе нужно «поработать в реальном мире». Я угадал?       Резко перевожу на него взгляд. Если бы я сама до конца понимала причину моего присутствия здесь… Но то, что назвал Шидо, вероятно, очень близко к правде. Опыт работы и строчка в резюме – хорошая причина, но всё ещё недостаточно веская.       «Реальный мир»…       Я прокручиваю это слово в голове. Это мир, в котором я выросла: с уроками, домашними заданиями, ожиданиями родителей, с этим ощущением, что я всегда должна быть справедливой и доброй. Где слово «нет» запрещено, потому что оно расстраивает папу.       И теперь я здесь, в бетонном аду, и мне говорят, что это и есть «реальный мир». Но почему тогда он кажется мне менее реальным, чем тот, который я оставила?       — Примерно.       — А сама ты сюда не хотела, — даже не спрашивает, просто утверждает.              На его лице странная, почти спокойная внимательность, от которой мне становится не по себе.       Он читает меня как открытую книгу.       Как он это понял? В какой момент этого дня я сделала нечто такое, что меня выдало?       — Нет, — всё же признаюсь. — Я не хотела.       — Тогда зачем ты здесь?       Сглатываю. Кусаю губы, чувствуя, как внутри всё сжимается.       — Потому что у меня не было выбора.       Повисает тишина.       Не та, что бывает, когда слова закончились, а та, которая давит на уши, заставляет задерживать дыхание, чувствовать каждый удар собственного сердца.       Рюсэй хмыкает. Розовые глаза расширяются. В них мелькает что-то между удивлением и безразличием. Но это выражение быстро исчезает, уступая место привычной, колючей сосредоточенности. Брови сходятся ближе к переносице, взгляд становится тяжелее, будто он пытается собрать пазл, который не складывается.       Молчание затягивается. Шидо не отводит взгляд. И я чувствую, как под этим взглядом все мои стены начинают давать трещины.       — Не было выбора, — повторяет он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Ты сама-то в эту чушь веришь?       — Что?..       — Риса-чан, выбор есть всегда. Ты просто ссышь его сделать, — в его голосе прорезается сталь. — Поэтому ты здесь. Не потому что не было выбора. А потому что ты предпочла сделать вид, что его нет.       Меня накрывает осознанием, как ледяной волной.       Всё встает на свои места – жестко, неумолимо, без шанса на оправдание.       Здесь в «Блю Локе», в этой суете и нескончаемой борьбе за выживание, я убедила себя в том, что просто не могла поступить иначе. Что это не мой выбор, что меня заставили, что я просто выполняю указания. Всё это повторяла себе каждый раз, когда чувствовала себя опустошенной.       Сколько раз, заполняя очередной осточертевший отчет, думала о том, чтобы сбежать отсюда? Сколько раз на собраниях, когда Анри говорила: «доброе утро, коллеги», я сжимала зубы и представляла, как встаю и ухожу? Сколько раз ловила себя на мысли, что хочу просто исчезнуть?       Но я молчала. Подписывала бумаги. Заполняла таблицы. И каждый раз находила сотни причин остаться.       Но корень у каждой из них был один.       Папа.       Директор Сакураи Ацуши.       Мой пример и кумир для подражания с самого детства. И, в отличие от мамы, – единственный, кто был рядом всю мою жизнь.       — Но я спорила с папой, — оправдываюсь, пытаясь тщетно унять дрожь в голосе. — До последнего… Я-…       — Но в итоге сделала так, как он хотел, — Рюсэй без колебаний обрывает меня, и его голос звучит ровно, без капли сомнения.       Меня накрывают воспоминания с того самого дня. Я снова в кабинете отца. Мои слезы и попытки объяснить, что не хочу. И его уставшие, но такие спокойные глаза.       Все аргументы мигом разбились о его невозмутимость, как волны о скалы.       Да, всё так и было. Я сдалась. Потому что не смогла бы вынести его разочарования. Не смогла бы сказать «нет» человеку, который в этой жизни сделал для меня все и после этого без стыда смотреть ему в глаза.       — Толку от твоих споров ноль. Ты всё равно собрала манатки и приехала сюда.       Дожили. Школьный хулиган читает мне нотации. Шидо Рюсэй, который срывал уроки и доводил учителей до инфаркта, сейчас объясняет мне, как надо жить.       Глубоко вдыхаю воздух до покалывания в ребрах и на миг прикрываю глаза. Шмыгаю слегка увлажнившимся носом, сдерживаю слезы из последних сил.       — Слушай, — говорю я, собирая остатки былой гордости. — Если ты пришел сюда, чтобы осуждать меня и читать нотации, можешь идти обратно. Мне хватает Эго с его лекциями, твоих мне не нужно.       — Я не осуждаю, — Шидо простодушно отводит взгляд. — Мне просто смешно с того, что ты вроде не тупая, а не видишь очевидного.       — Спасибо за диагноз.       — Обращайся, Риса-чан. Сырость только не разводи, окей?       Пока у меня отнимаются конечности, и я судорожно пытаюсь вернуть контроль над собственным телом, Рюсэй протягивает руку и хватает со стола стеклянный снежный шар. Сувенир из маленького ларька на острове Хоккайдо, куда мы ездили на зимние каникулы с семьей в последний раз в полном составе. Когда я собирала вещи, засунула его в чемодан уже в самом конце, чтобы у меня было хоть что-то, что напоминало бы мне о доме.       Шидо держит шар у ярко-красного основания с выгравированной позолоченной надписью «Happy New Year», задумчиво вертит в руке и трясет, как маракас. Белые хлопья поднимаются со дна, окутывают весело улыбающегося Санта Клауса с мешком подарков, перекинутого через плечо, и стоящую рядом с ним нарядную елку.       Рюсэй, наблюдая, как снег медленно оседает, усмехается и спрашивает:       — Серьезно, Санта? До скольки лет ты верила в этого пузатого дядьку в красном ночном колпаке?       — Положи на место.       Чудом делая пару шагов, я останавливаюсь в метре от Шидо. Вытягиваю руку с распахнутой ладонью в надежде вернуть шар без боя. Но…       — Чего смотришь? Боишься, что разобью? — ехидная ухмылка мигом возвращается и озаряет его лицо.       Рюсэй перехватывает шар поудобнее.       — Только попробуй, — метаю в него безумный взгляд.       — О-о-ой!       Всё как в замедленной съемке. Шидо резво подбрасывает сувенир. Тот в один миг взмывает вверх, к самому потолку, и стремительно падает со свистом. Без единой погрешности, не отклоняясь от траектории, летит точно на пол.       Если бы обитатель шара, этот крошечный Санта, неожиданно ожил, он бы тут же умер от инсульта. Как я, кажется, в скором времени, когда дорогая моему сердцу вещь разобьется вдребезги.       Полный контроль над телом вернулся именно в этот момент, и вот, сгибая колени, я отчаянно тяну руку почти у самого пола. Шар летит прямо в мою ладонь. Уже сжимаю её, чтобы цепко ухватить добычу. Но до моей руки она не долетает.       — Фух, чуть не разбил твою милую игрушку, — издевательским тоном проговаривает Шидо, поймав шар раньше меня. — Хрупкая штука, да?       Я вырываю «хрупкую штуку» у него из рук и с грохотом ставлю на край стола.       — Ты что о себе возомнил? Кто тебе разрешил трогать мои вещи?!       Не сразу замечаю, как повышаю голос. Перехожу едва ли не на крик. Внутри всё ещё теплится надежда, что соседи не придут с жалобой к руководству.       — А знаешь, что я однажды попросил у Санты?       Как и ожидалось, полное безразличие к моему вопросу.       Я молчу. Просто жду, когда он закончит и свалит.       — Мир, где Санта исчезнет навсегда. Чтобы все брали то, что хотели сами. Вот это был бы реальный праздник. А не эти сопливые традиции с подарками.       Но то, что говорит Шидо невозможно игнорировать. Особенно когда понимаешь, что всё, что он мелет своим языком, – его настоящая точка зрения.       — Ты серьезно попросил у Санты его смерти?..       — Ну да. Я сам беру то, что хочу. И никакой старикашка с бородой до пупа мне для этого не нужен.       Рюсэй делает паузу, и его взгляд на мгновение задерживается на мне. Глаза выглядят потухшими, будто он потерял интерес к жизни.              Мои мольбы были услышаны. Он наконец уходит.       Шидо уже берется за ручку, когда останавливается на пороге и бросает через плечо:       — Сладких снов, Риса-чан.       И закрывает за собой дверь. Сразу же защелкиваю ее на замок       Еле стою на ногах. Из последних сил доползаю до ванной и оттуда вусмерть уставшая падаю на кровать. Как только моя голова касается подушки, глаза моментально закрываются. Пока я медленно проваливаюсь в небытие, уже кажется, будто Шидо, его появление здесь и наш диалог были лишь частью дурного сна, плодом моей больной фантазии.

***

      — Вот недоумок! Меня вчера не хватило, так он к тебе на ночь глядя пожаловал?       Мамоко оглядывается по сторонам и, убедившись, что нас никто не подслушивает, крутит пальцем у виска.       — Мы с ним с утра уже комплиментами обменялись. Завтра вторая игра, он до сих пор отношения с командой не наладил, — Окадзаки хватает палочками кусочек риса с омлетом, кладет в рот и продолжает говорить: — Я в этот раз поблажек ему не давала. Сказала, как есть: спонсоры с таким дебилом сотрудничать не захотят.       — Дай угадаю, его это не впечатлило?       — Абсолютно. Выдал типичное мужское «посмотрим» и пошел дальше пинать мяч.       Внимая рассказу, я через силу запихиваю в себя слипшийся пресный рис и мясо по текстуре больше похожее на кусок резины. Мы сидим в столовой вместе с кучей других менеджеров. Удивительно, но все столы заняты до отказа. Обычно здесь нет ни души. График настолько ненормированный, что вписать его в общепринятые рамки – нереально. Я уверена, что многие ребята даже пропускают приемы пищи из-за нехватки времени.       — На самом деле, ситуация плачевная, — задумчиво ковыряю остатки крупы в тарелке. — Если подобные кадры, скажем, выкинут на интервью после игры нечто постыдное, за это получит менеджер? Я правильно понимаю?       — Естественно. Эго разбираться не станет, потому что мы должны учить игрока работать с прессой, — Мамоко отодвигает тарелку и со злостью кладет палочки на поднос. — Да вопросов нет, я научу кого угодно! Вот только он бумажной волокитой нас завалил по самое не хочу и сидит в своем кабинете штаны протирает. А мы жопу рвем каждый день!       Последнюю фразу Окадзаки сказала, кажется, чуть громче, чем всё остальное. Несколько человек смотрят в её сторону, но, не обнаружив ничего сверхъестественного, тут же возвращаются к пище.       Мы с Мамоко уже встаем из-за стола и несем подносы к этажерке с грязной посудой, как вдруг из динамиков раздается голос Анри:       — Внимание всем менеджерам! На КПП прибыла машина со спортивным инвентарем. Прошу спуститься на разгрузку.       Хмурюсь так, что уже почти вижу складки собственного носа. Синхронно переглядываемся с Мамоко. На её лице больше возмущение, чем озадаченность. От негодования голос Окадзаки даже опускается на пару тонов:       — Какая разгрузка еще? Мы грузчики что ли?       — Вот именно! — с другого конца столовой доносится женский голос, и я узнаю в этой девушке Сато Рин. — Ни жрать, ни срать не успеваем, уж извините за прозу жизни, а тут ещё и это!       Прокатывается волна одобрительного гула. Менеджеры со всех сторон согласно кивают, кто-то вторит: «и не говори», «точно-точно». Столовая становится похожей на убежище заговорщиков, жаждущих устроить государственный переворот.         Тут же, едва перекрикивая возмущенные возгласы, из динамиков следом доносится:       — Принимающий товар и ответственный за его пересчет – Сакураи Риса. Нужные документы у меня в кабинете, просьба подойти как можно скорее.       Зашибись!       — Ну что, командуй парадом, — Мамоко сочувственно хлопает меня по плечу. — Раз ты принимаешь товар, ты и ответственная.       Только этого не хватало.       — А что за спортивный инвентарь? — из-за поднявшегося хаоса, приходится едва ли не орать в ухо Окадзаки. — Может, не сильно и тяжело будет таскать? Теоретически же такое может быть?       Мамоко с сомнением вздергивает брови.       — Вряд ли коробки с мячами, конусами, сетками для ворот, а, может, и с самими воротами будут весить пару грамм, — она чуть наклоняется к моему лицу и кивает на бунтующую толпу. — Посмотри на них, они бы так не возмущались, если бы не знали наверняка.       Не теряю надежды.        — Может, там уже есть грузчики?..       — А на кой черт нам тогда спускаться?!       Кусаю внутреннюю сторону щеки.       — Ладно, я поняла. Ты сможешь их утихомирить и спустить вниз? Я пока за документами сбегаю.       — А у меня выбор есть? Они того гляди и впрямь восстание поднимут. Я хоть и ворчу, но лишаться своего места, которое я себе потом и кровью выбивала, пока желанием не горю.       — Что бы я без тебя делала, Мамоко!       Выбегаю из столовой и на всех парах мчусь к кабинету Анри. Сквозь закрывшуюся дверь доносится глухой лязг металла, как будто ударили по кастрюле чем-то увесистым и следом надрывистый голос Мамоко:       — Всем тихо! Успокойтесь!       Добегаю до нужного коридора меньше, чем за пять минут. Как же мне повезло, что именно сегодня я не стала надевать туфли на шпильке, иначе пришлось бы бежать по комплексу в одних колготках.       — Можно войти? — стучусь в дверь и, не дожидаясь ответа, пулей влетаю в кабинет.       Анри уже стоит напротив входа, как будто только меня и ждала. Она протягивает мне планшетку с толстым слоем листков.       — Вот, держи. Накладная, список, акт, — Теиэри приподнимает бумаги за краешек и пересчитывает. — Сверяй с накладной водителя. Если всё совпадает, расписывайся у него и заполняй свой акт.       Я забираю документы и замечаю сверху ручку. Удобно.       — А если чего-то не хватает?       — Впишешь в акт недостачу. Но надеюсь, до этого не дойдет.       А я надеюсь, эту недостачу не вычтут с моей зарплаты, которую я даже в глаза не видела.       — Выходи через черный ход, так быстрее, — советует Анри, усаживаясь за компьютер.       — Благодарю!       И вот я вновь несусь по огромным коридорам «Блю Лока». Не встречаю по пути ни одной живой души, и это наводит страшную жуть. Мои шаги гулко отдаются от стен, будто за мной кто-то идет, хотя знаю: я одна. Свет ламп безжизненный. Сжимаю папку с документами и стараюсь не думать о том, что это здание похоже на лабиринт, из которого можно не найти выхода.       Сворачиваю за угол и наконец вижу свет в конце коридора – выход на улицу. Дверь распахивается, и меня встречает свежий воздух.       Застываю у самого прохода, вдыхая полной грудью. Как, оказывается, давно я не была на улице. Пахнет чем-то неуловимо свободным. Прохладный ветер ласкает лицо, треплет волосы. На мгновение закрываю глаза и позволяю себе просто дышать. Легкие наполняются этим воздухом, внутри расправляется что-то, что было сжато все это время.       Нам строго настрого запрещено выходить за пределы здания, даже во внутренний двор. Единственное спасение – это балконы, но как не приду, они все время заняты курильщиками, а после них я туда идти не рискую – ненавижу запах табака.       Надо ли говорить, что табличками «No smoking» обклеено все здание?       К слову, помню, как в первые дни застала Кудо Исао, бывшего менеджера команды, в которой играл Итоши Рин, с сигаретой между пальцев. Выглядел он, как и всегда – помято, неопрятно, уставшим от жизни и от всего, что с ней связано.       Но какого же было мое удивление увидеть его в компании Сато Рин. Думала: обозналась, настолько не ожидала от столь милой девушки, что она может курить.       Я тогда ещё подумала: «интересно, Рин курила раньше или это здесь началось?». Но не стала спрашивать. Не мое дело. И всё же её образ с сигаретой в руке, взгляд, будто это единственный способ пережить этот день, сильно меня впечатлил. Уж слишком не вязался с тем, какой я видела её в столовой или на собраниях.       Крайне неловко было пятиться задом с балкона, делая вид, что я просто решила полюбоваться видом с другой стороны.       С тех пор, кажется, эти двое всегда держатся вместе. Как мы с Мамоко.       В реальность меня возвращает гул голосов. На площадке уже собрались все менеджеры, и среди них я вижу знакомую розовую макушку. Ветер предательски бросает пряди Окадзаки ей же в лицо, ведь они слишком коротки, чтобы завязать их даже в маленький хвост. Увидев меня, Мамоко подзывает рукой к себе.       Все стоят перед фурой. Не машина, не грузовик, а настоящий пыльный монстр с ржавыми колесами и открытым кузовом, из которого торчат коробки. Водитель, мужчина лет пятидесяти, в потертой кепке и промасленной куртке, стоит рядом с открытой дверцей и нетерпеливо постукивает пальцами по корпусу машины.       Я подбегаю, лихорадочно извиняясь за ожидание. Водитель приподнимает козырек и смотрит так, будто уже потерял ко мне всякое уважение, ещё до того, как я открыла рот.       — Ты ответственная? — спрашивает он, не здороваясь.       — Д-да, я.       Водитель раздраженно морщится и коротко кивает на грузовой отсек.       — Проверяй по списку, тут девяносто две коробки. Только поживее.       Лишь сейчас я удосуживаюсь заглянуть в свои же документы. Задаваться вопросом, почему я не сделала это по дороге, бесполезно. Действительно. Девяносто две.       Заглядываю в кузов, смотрю на сложенные в несколько рядов полчища коробов, с трудом обрабатывая в голове цифру. Ищу глазами грузчиков, но вокруг только все наши, из «Блю Лока».       — Извините, а кто будет разгружать? — спрашиваю, даже не надеясь на приятный ответ.       Мужчина достает из кармана куртки пачку сигарет, зажигалку и, прикладываясь губами к фильтру бросает отчужденное:       — А я откуда знаю? Мое дело – привезти. Ваше – забрать.       Просто замечательно.       — Скажите, а сколько примерно весит каждая из коробок?.. — голос становится всё тише и тише, будто я надеюсь, что так мне будут меньше хамить.       — Девушка, вы резину не тяните. Я вас ждать не собираюсь. Не разгрузитесь за час, я уеду обратно вместе со всем грузом, — водитель выпускает дым и, издав мерзкий гортанный звук, харкает в сторону. — У нас со склада парней десять грузили, по одной-две коробки таскали.       Я теряюсь и от шока даже не нахожу, что ответить. Немыслимо, чтобы взрослый мужчина так разговаривал с девушкой вдвое младше его.       Мамоко подходит ко мне и шепчет на ухо:       — Ну что? Есть план?       Сжимаю бумаги и делаю глубокий вдох. Нас двадцать шесть человек, включая меня. Парни, коих всего девять, не отличаются развитой мускулатурой. Большинство выглядит так, будто планшет в руках едва держат, не то, что тяжеленные коробки. Девушки так и вовсе смотрят на фуру, как на смертный приговор.       И все, конечно же, ждут, что Сакураи Риса решит, что делать.       Девяносто две коробки за час. Мать вашу, как нам это разгружать?       — Лично я ничего тащить не буду, — Такахаси Кин деловито закатывает глаза и отходит в сторонку. — Ещё не хватало надорвать спину.       — Аналогично, — Ито Азуми складывает руки на груди и кривит губы. – Вообще какого черта нам это все разгребать? Наше ли дело, что руководство сэкономило деньги на грузчиках?       — Да какая уже разница, — вмешивается Сато Рин. – Сказали же, фура уедет через час вместе со всем багажом. Неужто за неделю не наслушались от Эго, какие мы херовые?       — Так и че теперь, нам сдохнуть надо, но перетащить? — встревает светловолосый парень-менеджер. — Я пасс, пускай этот тупой очкарик хоть раз свою жопу от стула оторвет. А то одни нравоучения.       — Солидарен, — Кудо Исао прочищает горло, потирая переносицу. — Лично мне ещё с игроками разбираться. Так что я тоже пасс.        Точно. Игроки.       — Риса, — дергает меня Мамоко. — Надо что-то решать. Они сейчас разбегутся.       Я набираю в легкие побольше воздуха.       — Послушайте, у меня есть идея! — голос звучит громко, но слегка натужно. — У каждого из вас в команде есть хотя бы несколько игроков, которые могли бы помочь. Не все согласятся, но если из всех команд взять по одному, то в сумме получится двадцать пять человек. Их нам хватит за глаза.       Недовольства менеджеров стихает. Первой идею поддерживает Сато Рин. Она одобрительно кивает и тут же стремглав бежит обратно в здание. Многие менеджеры следуют её примеру. Никому не хочется вновь получать от Эго...       — Если бы я хотел смотреть на бесполезных существ, я бы включил документальный фильм о планктоне. Вы менеджеры или кто?       — Я бы сказал, что вы деградируете, но для этого нужно было иметь хоть какой-то уровень интеллекта.       Аж до дрожи пробирает, насколько жутким может быть Джинпачи.       Мамоко приобнимает меня за плечи и выводит из беспечной задумчивости.       — Ты молодец! — Окадзаки смотрит на меня с искренним восхищением. — Я тоже хотела предложить эту идею, но ты меня опередила.       — Да что там, — выдыхаю с осознанием, что я действительно смогла справиться с разгневанными менеджерами. — Слушай, ты же не пойдешь звать…       — Шидо? — Мамоко округляет глаза. — Нет, ты что!       Мы переглядываемся и срываемся на хохот.       — Думаю: всех, кого приведут остальные, вполне хватит, — говорю я, отсмеявшись. — Ты сможешь мне помочь с коробками?       — Конечно!       Мы забираемся в кузов. Водитель, который уже начал нервно поглядывать на наручные часы, смотрит на нас с подозрением.       — Давай пронумеруем коробки, — смотрю на список, затем на Мамоко. — Так будет легче. Я сверяю по списку, ты записываешь номер и содержимое. Есть у тебя ручка или маркер?       — Только розовый текстовыделитель.       — Сойдет.       На удивление управились мы быстро. Все коробки посчитаны, каждый из товаров в накладной на месте. Осталось только поставить подпись водителя, расписаться самой и далее уже координировать сортировку на склад.       Меня осеняет.       Склад.        — Мамоко?       — М?       — А ты не знаешь, склад открыт был сегодня?..              — Без понятия, если честно.       Плохо дело.       — Тогда я пойду проверю и, если что, попрошу ключи у Анри. Возьмешь пока папку с накладной?       — Возьму. Не задерживайся только, а то явишься, а весь коридор будет захламлен коробками. Пожарная безопасность, как-никак.       С мыслью о том, что мне как ассистенту уже давным-давно пора выдать ключи хотя бы от парочки помещений, кроме своей комнаты, я, уже который раз за день, лечу стрелой. Склад находится в противоположной стороне от черного хода.       Дневной яркий свет сменяется уже привычной тьмой «Блю Лока». Из-за резкого контраста глаза непростительно слезятся. Воздух вновь становится будто искусственным, как в инкубаторе.       Эхо в коридоре снова не дает понять – одна ли я здесь иду или всё же в этих безжизненных катакомбах есть кто-то ещё. Моя беготня отражается от стен с подозрительной задержкой. Будто бы пять моих быстрых шагов сливаются в два спокойных.       Влетаю за поворот и на полной скорости, подобно метеориту, входящему в атмосферу, впечатываюсь носом в чью-то крепкую грудь.       — Ай!       На миг все звуки пропадают.       Тупая боль пронзает хрящевой отдел носа и отдает краткосрочной мигренью. Веки рефлекторно плотно смыкаются. Моментально отшатываюсь назад, закрывая ушибленное место обеими ладонями.       — Черт! Ты в порядке?       Незнакомый мужской голос. В интонации слышится едва уловимое замешательство.       С трудом разлепляю глаза. Разноцветные блики постепенно рассеиваются. Мир собирается заново: сначала – размытое пятно напротив, потом – плечи, шея и наконец лицо. Угловатое, точно собранное из ломаных линий. Темные волосы уложены небрежно, но продуманно: взъерошены ровно настолько, чтобы не выглядеть прилизанным. На нем футболка и шорты с номером. Футболист.       — Нос-то цел? Я взгляну? — проговаривает с легкой тревогой, даже несколько озадаченно.       Этот говор… Я слышала его раньше. В деревне под Осакой, у бабушки с дедушкой, родителей папы. Кансайский диалект?..       На мгновение забываюсь. Всего парочка слов, а сколько воспоминаний о хороших людях…       Мои запястья обхватывают теплые пальцы. Прикосновение не грубое, не требовательное, скорее настойчиво-бережное. Ладони у этого парня сухие и горячие. Совсем не такие, какими ожидаешь их почувствовать, глядя на это холодноватое, острое лицо.       Он делает шаг ко мне. Пространство между нами сжимается до расстояния выдоха. Всё ещё не опускаю рук от носа – то ли от боли, то ли от внезапной неловкости.       Я поднимаю голову, и мы сталкиваемся взглядами.       От его глаз, отливающих кобальтовым синим, веет чуть надменным холодом. Но холод в них не мертвый, не пустой. Будто бы он просто… Изучающий?       Да, и взгляд у него внимательный до мурашек. Не скользящий, не мимолетный – цепкий. Зрачки чуть сужены, глаза скользят по моему лицу: переносица, крылья носа, верхняя губа. Словно ищет следы крови, трещину, припухлость.       И пока он так сосредоточенно изучает меня, я невольно изучаю его в ответ.       И замечаю.       Родинку.       Прямо под левым глазом, на скуле. Маленькая, четкая, как точка в конце предложения. Единственное, что нарушает хищную симметрию его лица. Она странным образом смягчает его, совсем чуть-чуть, на грани заметного.       Незнакомец всё ещё держит меня за запястья, как будто опасается, что я снова закрою лицо. Пальцы лежат на моей коже спокойно и уверенно, как нечто само собой разумеющееся. Будто это нормально – держать незнакомку за руки и разглядывать её нос с дотошностью хирурга.       От него пахнет чем-то горьковато-свежим. Мятой? Или хвоей? И этот запах вместе с теплом его рук создает странное, совершенно нелогичное чувство: как будто я не в пустом коридоре чужого здания, а где-то, где можно выдохнуть. Где безопасно.       Хотя с какой стати безопасно с тем, кто смотрит так – цепко, испытующе, хищно?       — Вроде крови нет, — заключает он наконец, и в голосе мелькает тень удовлетворения. — А теперь рассказывай: зачем сносить людей с ног в коридоре? Я, конечно, не жалуюсь, но обычно так не знакомятся.       Тут же отодвигаюсь от парня, прижимая руки к груди. Щеки горят от стыда – подумала о том, как бы себя чувствовал Такао, если бы увидел всю эту картину.       Видя мое замешательство, незнакомец медленно переворачивает ладони, будто показывает мне: никаких фокусов, никаких резких движений. И складывает руки на груди.       — Извини, пожалуйста, — решаю потереть ушибленный нос и тут же вскрикиваю от боли: — Ай!       — Лучше не трогай пока. Поболит пару дней и перестанет.       С чувством, будто я стою перед отцом, или, вернее даже перед старшим братом, послушно убираю руку от лица. Затем спешу объясниться:       — Я бежала, чтобы проверить открыт склад или нет. Фура с инвентарем приехала, а я ответственная за разгрузку.       — Вот как. Значит, нам по пути. Ты менеджер?       — Нет, я-…       — Ой-ой, Карасу, не успел тебя одного оставить, а ты уже девочек клеишь? А со мной поделиться?       Из-за угла вдруг появляется ещё одна загадочная фигура. По виду одежды – очередной игрок. Парнишка с пепельно-белыми волосами и прядью, выкрашенной в травянисто-зеленый цвет. Локоны закрывают брови и часть лба. Мне даже стало интересно, удобно ли ему так играть?              Правда, глядя на него, кажется, что ему как раз-таки плевать. За всё время работы – это первый человек в «Блю Локе», который выглядит… Расслабленно. Лицо – абсолютно бесстрастная маска: сонный, расфокусированный взгляд серых глаз, опущенные уголки губ и полное отсутствие всякой мимики.       Как он смог так незаметно к нам подойти? Я даже его шагов не услышала.       — Тц. И давно ты там стоишь? — темноволосый с родинкой, которого, судя по всему, зовут Карасу, цокает языком.        — Достаточно, — беловолосый переводит взгляд на меня, затем снова обращается к Карасу: — Ну вот, ещё одна красотка-менеджер. Сам знаешь, как нам не повезло, что у нас менеджер – парень! И без меня тут развлекаешься. Предатель!       Карасу фыркает.       — Отоя, у тебя реально всё в жизни на одну тему? Девушка носом в меня впечаталась, я проверял – не сломала ли.       — О-о-о, это теперь так называется? Где научился?       Карасу вздыхает – коротко, шумно, как будто Отоя только что в сотый раз пошутил одну и ту же шутку.       — Уж точно не у тебя. В отличие от некоторых, я не коллекционирую номера телефонов девушек, как покемонов.        — А завидовать некрасиво, Карасу.       — Подслушивать тоже.       Я прочищаю горло.       — Господа, прошу прощения, но я тороплюсь. Работа не ждет.       Наблюдать за их перепалкой можно было бы бесконечно, но не тогда, когда у нас осталось меньше часа на то, чтобы выгрузить едва ли не сотню коробок.       Последний раз бросаю взгляд на Карасу, он смотрит на меня с тем же спокойным, изучающим выражением, будто запоминает детали. И быстрым шагом, на этот раз не бегом, заворачиваю за угол и держу путь к складу.       За спиной – короткая тишина. А потом приглушенный голос Отои.       — А имя ты у нее спросил?       Пауза.       — О-о-о. Не спросил.       — Слышь, придурок, ты ж тоже рядом стоял. Мог бы и сам поинтересоваться, раз такой умный.       — Ну не я же её за руки держал, — парирует Отойя с убийственной невозмутимостью. — И вообще, я думал, у вас там любовь с первого столкновения. Не хотел мешать.       — Хватит об этом, нас вообще-то ещё слышат, — гневно цедит Карасу. — Постой!       Слышатся быстрые шаги. Я оборачиваюсь, когда меня уже почти нагоняют. Видимо, всё же придется познакомиться. Карасу убирает руку за голову и его брови чуть приподнимаются в немом вопросе.       — Извини, мы тут поняли, что не узнали твое имя.       Отоя косится на друга с легким изумлением.          — Мы? Это ты не узнал. Я-то как раз собирался, — он наклоняется чуть вперед, заглядывая на меня. — Приятно познакомиться, я – Отоя Эйта. А этот безнадежный тип, который держал тебя за руки и даже не представился – Карасу Табито.       — Отоя.       — Что? Я просто исправляю твои ошибки. Это называется «помощь», Карасу. Тебе ли не знать.       Прежде чем они снова успевают закуситься, я тихо смеюсь – так, будто смотрю на расшалившихся младших братьев.       — И мне приятно познакомиться. Меня зовут Сакураи Риса.       Они оба замолкают на мгновение – как будто мой смех сбил их с мысли. Я не жду ответа – разворачиваюсь и продолжаю идти к складу, чувствуя, что они идут следом.        — Ты не успела договорить. Значит, не менеджер? — спрашивает Табито.       — Нет, не менеджер. Ассистент. Помогаю Анри-сан с документацией, отчетами, координацией. И передаю всю нужную информацию менеджерам.       — То есть ты – связующее звено, — заключает он.       — Можно и так сказать.       — А заниматься разгрузкой разве тоже входит в твои обязанности? — вступает Отоя, и в его голосе слышится ленивое любопытство. — Вроде не особо женское дело.       — Сказать по правде, у нас попросту нет человека, в чьи обязанности бы входила данная процедура. Но если это не сделаю я, всем прилетит.       Карасу хмыкает.       — То есть, ты тащишь на себе то, что никто не хочет делать. Утомительно.       Пожимаю плечами, стараясь не показывать, как близки к истине его слова.       Мы выходим на площадку перед складом. Я с облегчением замечаю, что массивная дверь приоткрыта.       — Слава богу! Быстрее возвращаемся к фуре, нужно успеть всё разгрузить, пока водитель не уехал.       Мы разворачиваемся и быстрым шагом идем обратно по коридору. Табито хмурится. Не сильно. Лишь едва заметная складка прорезается между бровей.       — Не понял. С чего бы ему уезжать?       Интересно, он что, всегда такой? Каждую мелочь проверяет? Или ему просто важно, чтобы все было по порядку?       — Он торопится, — объясняю я коротко, но внутренне уже напрягаюсь. Не люблю, когда другие пытаются решать за меня мои проблемы. — И характер у него не сахар. Сказал, что всё обратно увезет, если за час не успеем.       Повисает напряженное молчание.       — Час, говоришь, — тон у Табито такой, будто тот уже видит водителя и прикидывает, сколько слов понадобится, чтобы тот забыл дорогу обратно. — Ну-ну.       — Да за полчаса управимся, — Отоя потягивается, закидывая руки за голову. — Мы с Карасу за сорок пять минут целую команду на поле выносим. А тут час и какие-то жалкие коробки, которые даже мяч не отбирают. Скука.       — Тогда не будем терять время. Если вы так уверены, покажите, на что способны.       Карасу усмехается.       — Договорились.

***

       Мы возвращаемся в самый разгар. Футболистов пришло как раз около двадцати человек. У самого грузовика стоит Сато Рин и, судя по всему, её подопечные. Два крепких парня – один с яркими рыжими волосами, второй – короткостриженый блондин. Рыжий без каких-либо усилий берет три коробки за раз и идет с ними так, будто они весят не больше подушки. Второй с уверенным лицом хватает столько же, но я замечаю, как его руки слегка дрожат под тяжестью. Он стискивает острые зубы и пытается перехватить груз поудобнее.           — Кунигами и Раичи, это всё несите на склад в то крыло. Как зайдете – прямо и налево, — командует Рин.           Карасу и Отоя без лишних слов берутся за дело. Я подхожу к Сато и устало, но искренне проговариваю:           — Рин, спасибо за помощь.           — Не благодари, — она пожимает плечами, но в глазах мелькает что-то теплое. — Я не из тех, кто стоит в стороне, пока другие работают.           Уже открываю рот, чтобы ответить, как вдруг из-за фуры появляется ещё одна фигура. Щуплый парнишка с круглыми глазами и лысой головой.       — Парни, меня подождите! — выпаливает он и хватается за ближайшую коробку.       Она даже не сдвигается с места.       Парнишка пыхтит, краснеет, но всё-таки с трудом поднимает коробку. Однако, сделав пару шагов, понимает: не донесет. Тогда он ставит её обратно и подбегает к блондину, который уже тащит свою ношу к складу.       — Я помогу! — радостно объявляет он, пытаясь сбоку подхватить нижнюю коробку. — Намусан!       «Намусан»… Помнится, Такао отчитывал по телефону одного из своих младших братьев за то, что тот использовал подобное выражение – якобы слишком уж кощунственно и оскорбительно звучит для верующего.       — Чего? Свали, Игагури! — рявкает другой, силясь удержать равновесие. Башня из груза начинает наклоняться. — Зашибу щас!                 Тут самая верхняя коробка соскальзывает и с глухим стуком приземляется на ногу блондину. Он на секунду замирает, потом его лицо перекашивает от ярости: вены вздуваются на лбу, острые зубы обнажаются в зверином оскале.       — Еб твою мать, Игагури!!!       Разъяренный голос разносится по всей площадке. Несколько менеджеров и игроков оборачиваются. Парень, названный Игагури, сначала краснеет, затем бледнеет от ужаса и уже стартует с места с жалостливым воплем.       — А ну иди сюда, я тебя урою щас! — орет ему вслед блондин.       Я на мгновение теряюсь, чувствуя, как внутри всё сжимается и нарастает тревога. Но, судя по накладной, из груза ничего хрупкого. Главное, чтобы никто не пострадал.       Игугари делает один шаг, второй и с размаху спотыкается об ту самую коробку. Он падает лицом в землю и распластывается, раскидывая руки в стороны, как морская звезда. Вокруг него поднимается облако пыли.       — Раичи! — голос Рин звучит жестко, но без паники. Она тут же подбегает к этим двоим. — Коробку подними, ногу проверь. Игараши, ничего не сломал? Поднимайся, а потом отходи и не мешай.       — Эй, парни, у вас там все в порядке? — спрашивает рыжий юноша, ушедший немного вперед.       — Кунигами, мы разберемся, — говорит Сато. — Не теряй времени.       Рыжий послушно кивает и идет дальше. Раичи тем временем испепеляет взглядом Игагури, который с трудом поднимается с земли, постанывая и отряхиваясь. Щеки горят – то ли от стыда, то ли от ссадин.       А между ними – Рин, которая наблюдает в почти материнской манере, готовая вмешаться в любой момент.       — Да и хер с тобой! Потом тебе жару задам, — блондин, всё ещё удерживая две коробки, поднимает упавшую и, больше не говоря ни слова, идет дальше, слегка прихрамывая.       А Игагури стоит с видом нашкодившего щенка.       — Блин, а я просто хотел помочь, — бормочет он.       — Ну и придурки, — заключает незнакомый брюнет справа от меня, поправляя очки. — Эй, Рео, сколько конфорок ты уже унес?       — Коробок, Зантецу, а не конфорок, — поправляет товарища парень с фиолетовыми волосами, завязанными в пучок. — Не стой без дела, иначе Наги уснет, пока будет нас ждать.       Я смотрю по сторонам. Кто-то таскает коробки по две, кто-то – по три, кто-то уже успел сбегать на склад и вернуться. Грузовик уже наполовину пуст, и это дает мне надежду, что мы действительно успеем.       — Отойди с дороги, — подобно приказу звучит откуда-то сверху.       Оборачиваюсь на голос – ещё один брюнет, с уложенными волосами и тяжелым, уверенным взглядом. Он двигается как бульдозер – прямо, не сворачивая, не замедляясь. Будто не коробку несет, а прокладывает путь через джунгли. Машинально делаю шаг в сторону, пропуская его.       Он проходит мимо, даже не посмотрев на меня, и я замечаю, как он легко поднимает три тяжелые коробки и направляется к складу.       — Кто это? — спрашиваю я у Рин, которая подходит ближе.       — Баро Шоэй, из моего корпуса, — отвечает она коротко. — Настоящий монстр, возомнивший себя королем этого мира. Лучше держись от него подальше.       Я провожаю его взглядом и чувствую, что Сато не преувеличивает. В есть в нём есть что-то давящее, даже немного мрачное. Но он хотя бы помогает разгружать грузовик – и на том спасибо. Надеюсь, больше мне его не придется видеть. По крайней мере, до следующей разгрузки.       И всё же, какими бы странными не казались обитатели «Блю Лока» – будь то футболисты или менеджеры, они и рядом не валялись с Шидо Рюсэем.       Когда поток игроков на мгновение редеет, я пересекаю площадку и встаю рядом с Мамоко. Она бережно держит в руках мою папку с бумагами.       — Мы на финишной прямой, — говорит Окадзаки, передавая документы. — Ещё пара заходов, и мы свободны.       Я киваю, но внутри всё ещё остается легкое напряжение. Оглядываюсь по сторонам и не вижу водителя.       — А водитель где?       — Да здесь он. С другой стороны фуры с кем-то по телефону базарит. Сейчас вернется, опять начнет курить и сверлить нас взглядом.       — Игнорируем. Пусть смотрит. Главное – чтобы не уехал.       Проходит десять минут. Последний груз уносят те два парня из команды Рин, и, когда я поднимаю голову, с облегчением замечаю: кузов пуст. Совсем. Осталась только пыль на полу.       Игроки и менеджеры постепенно покидают фронт работы, а я благодарю каждого из них за оказанную помощь. Окадзаки уходит проверить, всё ли в порядке на складе. Примерно в этот же момент возвращается водитель. И вид у него ещё более недовольный, чем был.       Он подходит к фуре, заглядывает в пустой кузов, потом переводит взгляд на меня. Я протягиваю бумаги ему на подпись. Он берет их, не глядя расписывается и возвращает мне. Затем выдергивает из кармана куртки потертую папку с документами, пролистывает несколько страниц, останавливается на одной, долго вглядывается в неё и наконец поднимает на меня глаза.       — Распишись здесь, — мужчина протягивает мне бумагу. — Внизу, где написано «принял».       Я быстро пробегаю глазами по строкам, ставлю подпись в нужном поле и протягиваю ему обратно. Он берет бумагу, смотрит на неё и хмурится.       — А дату кто будет ставить? — говорит он, тыча пальцем в строку ниже. — Глаза разуй, строчка рядом с подписью.       Кусаю губы и заглядываю в документ. Действительно, внизу - два поля: одно для подписи, другое для даты. Я так торопилась, что не заметила.       — Простите, сейчас…       Я тянусь за ручкой, но он не дает мне её взять. Он придерживает бумагу пальцами, смотрит на меня с тем же недовольным выражением.       — Каждый раз одно и то же, — цедит он. — Приходят молодые девчонки, которые не знают, как работать с документами, а потом мы, водители, страдаем. Если бы ты делала свою работу, а не ворон считала, таких ошибок бы не было.       Я смотрю на него и не могу поверить.       Человек, который стоит передо мной, буквально плюется желчью. Из-за того, что я забыла поставить дату. Одну дату. В спешке. После того как я проверяла коробки, организовывала игроков и делала всё, чтобы он уехал вовремя. И теперь он стоит и унижает меня за то, что я не написала чертово число в строке.       Я никогда не сталкивалась с такой агрессией из-за пустяка. В моем мире люди не позволяли себе такого. Тем более взрослые.              Пальцы от напряжения сжимаются в кулаки. Хочется сказать что-то резкое. Хочется поставить его на место. Но я не знаю как…       — Эй, мужик.       Голос. Ровный, с такой холодной уверенностью, что я вздрагиваю.       Карасу появляется слева – бесшумно, как тень. Я поворачиваю голову и вижу: его словно подменили. Это не тот Карасу, что недавно препирался с Отоей. Другой. Глаза как два осколка льда: прозрачные и до жути спокойные. Только смотрят они не на тебя, а сквозь.       Так смотрит убийца за секунду до выстрела: без злобы, без эмоций, фиксируя цель.       — Ты, кажется, что-то сказал про ворон? Уточни-ка. Я не расслышал.       И у водителя, видимо, напрочь отшибает инстинкт самосохранения.       — А ты ещё кто такой? — он переводит взгляд на Карасу. — Очередной помощничек?       — Человек, который поможет тебе убраться отсюда, — Табито чуть склоняет голову к плечу. — Причем быстро. И в целости. Если ты, конечно, сейчас же извинишься перед девушкой.       Он делает ещё один шаг вперед. Теперь Табито стоит почти вплотную к водителю и смотрит на него сверху вниз. Рост у них примерно одинаковый, но сейчас почему-то кажется, что водитель съежился на пару сантиметров.       Мужчина переступает с ноги на ногу, отводит глаза, но Карасу не дает ему пространства для маневра. Табито даже не моргает. И под его напором водитель начинает терять уверенность.       — Я всего лишь сказ-…       — Сейчас же.       Два слова. Коротких. Тихих. Но произнесены с таким ледяным императивом, что водитель осекается на полуслове – так, будто ему перекрыли кислород. Он смотрит на Табито, и в его глазах впервые за всё время мелькает что-то, чего я не ожидала увидеть у человека, который только что был готов меня со свету сжить из-за какой-то пары цифр.       Страх. Самый настоящий, животный страх.       — Ладно, — выдавливает водитель наконец. Голос у него садится, как у простуженного. Он поворачивается ко мне, но глаза прячет, смотрит куда-то в район моего плеча. — Извини. Погорячился.       — Не передо мной, — обрывает Карасу. — Перед девушкой.       Мужчина скрипит зубами. Но взгляд Табито не оставляет ему выбора. Он тяжело выдыхает и наконец поднимает глаза на меня.       — Извините. Я был неправ.       Киваю. Не уверена, что могу говорить, в горле всё пересохло.       — Вот так-то. А сейчас ты возьмешь ручку, — продолжает Карасу, и в голосе прорезается тот самый кансайский говор, чуть протяжный, почти дружелюбный, — и по-человечески попросишь девушку поставить дату. Без комментариев про ворон. Понял?       — Поставьте дату, пожалуйста.       Водитель протягивает мне ручку. Пальцы у него чуть подрагивают от бессильной ярости. Но он делает то, что велят. Потому что Карасу по-прежнему стоит рядом, и взгляд у него всё тот же. Ледяной. Терпеливый. Такой, что хочется закончить всё как можно быстрее и исчезнуть.       Я беру ручку. Ставлю дату. Медленно, аккуратно, проговаривая про себя каждую цифру.       Карасу выдерживает паузу – ещё одну: последнюю, добивающую – и наконец отступает. Не физически – он не двигался с места. Но воздух вокруг него вдруг теплеет на градус. Будто лезвие, приставленное к горлу, исчезает.       Когда я возвращаю бумагу, водитель выхватывает её быстро, нервно, стараясь не встречаться взглядом ни со мной, ни, тем более, с Карасу. Бормочет что-то под нос и забирается в кабину. Двигатель рычит. Фура медленно, почти униженно, выползает с территории «Блю Лока».       Выдыхаю. Только сейчас понимаю, что всё это время не дышала.       — Ты в порядке?       Карасу всё ещё стоит рядом. Ближе, чем я ожидала. И смотрит без прежнего холода. Совсем иначе, чем минуту назад. Никакой стали. Никакого льда. Просто внимательный, чуть настороженный взгляд – как там, в коридоре, когда он впервые склонился над моим носом. Будто это не он только что унизил взрослого мужика парой вежливых фраз.       — В порядке. Спасибо, я… Не знаю, что бы делала без тебя.       Карасу пожимает плечами.       — Сама бы справилась. Я просто ускорил процесс.       Табито разворачивается и идет в сторону своего корпуса широким, уверенным шагом, как будто ничего особенного не произошло.       — Сакураи.       Я поднимаю глаза.       — В следующий раз, когда кто-то будет с тобой так разговаривать, не молчи. Ты не обязана терпеть.       Он не ждет ответа. Просто уходит.       Смотрю ему вслед, чувствуя, как тревога медленно сменяется привычным спокойствием.       — Ну и ну, — раздается голос Мамоко, вернувшейся со склада. — Так-так-так, кажется, у нас появился доблестный рыцарь. Я слышала только конец, но выглядело… Впечатляюще.       Оборачиваюсь. Она стоит, сложив руки на груди, и смотрит на меня с прищуром. Краем глаза я замечаю, как Карасу проходит мимо неё. Окадзаки провожает его взглядом, и я вижу, как её брови слегка приподнимаются.       — Кто этот красавчик? И почему я не знаю его имени?       — Карасу Табито. Игрок. Я случайно врезалась в него в коридоре, когда бежала проверять склад.       — Значит, ворон. Просто прелестно!       — Мамоко, прекрати. Он просто помог.       — «Просто помог», — передразнивает она. — Он встал на твою защиту, уничтожил водителя одним взглядом, а потом сказал, чтобы ты не молчала, когда тебя обижают.       Я открываю рот, чтобы возразить, но не успеваю.       К нам подходит высокий юноша в футбольной форме. Волосы у него темно-каштановые, слегка растрепанные и спадают на лоб мягкими прядями. Лицо узкое, с аккуратными чертами, а за круглыми тонкими очками прячутся необычные глаза теплого янтарно-рыжего оттенка.       — Прошу прощения, — говорит он, обращаясь к Мамоко, — я нашел кое-что в кузове, когда разгружал его. Кажется, это ваше.       Он протягивает руку, и на его ладони лежит сережка в виде клубники. Мамоко смотрит на неё секунду, потом хватается за мочку уха и округляет глаза.       — Боже! Я даже не заметила, что потеряла!       Она берет сережку, с беспокойством рассматривает, боясь найти повреждение.       — Всё в порядке, — успокаивает её парень. — Цела. Удивительно, что её не раздавили.       — Спасибо Вам огромное! — Мамоко поднимает на него глаза, и я вижу, как она слегка краснеет. — Это-… Это подарок от бабушки. Я бы очень расстроилась, если бы потеряла.       Он слегка улыбается, кивает, и я ловлю момент, когда их взгляды встречаются на пару секунд дольше, чем нужно.       — Юкимия Кенью.       — Мамоко, — отвечает она, и я слышу, как в её голосе появляется мягкая нотка. — Окадзаки Мамоко.       — Сакураи Риса, — представлюсь, чувствуя, что моё имя звучит как-то просто на фоне его учтивости. — Спасибо, что помог с разгрузкой.       Юкимия делает короткий, но учтивый поклон: чуть склоняет голову и корпус, без показной театральности, но с той спокойной галантностью, которая чувствуется в каждом его жесте.       — Рад был помочь. Берегите себя, дамы.       Он кивает нам обеим и уходит.       Мамоко всё ещё держит сережку в руках и смотрит ему вслед.       — Так-так-так, — говорю я, копируя её интонацию. — Кажется, у нас появился ещё один доблестный рыцарь.       — Неправда!       — Правда. Высокий, симпатичный, нашел твою сережку, вернул её, как галантный кавалер…       — Риса!       — И ты не задумалась, как он вообще понял, что это твоя сережка? — приподнимаю бровь. — Он увидел её на тебе. И запомнил. А чтобы запомнить такую маленькую деталь, нужно было на тебя смотреть. Явно чуть дольше, чем просто мельком.       — Ты всё выдумываешь.       — Я просто делаю выводы, — говорю с легкой улыбкой. — А выводы у нас такие: мы смогли организовать разгрузку девяносто двух коробок, пережили встречу с водителем-мудаком, получили поддержку от ледяного рыцаря-ворона, а ты ещё и обзавелась тайным поклонником.       — Я не обзавелась!       — Конечно.       Обе смеемся, и я чувствую, как усталость начинает отпускать.       Всё позади. Мы справились.       За спиной – пустой грузовик, который уже уехал. Впереди – новые задачи.       И почему-то мне кажется, что это не последний раз, когда мы встречаем этих парней.