Почему меня все ненавидят?

Прошло ещё несколько недель. Комната Гию всё ещё была на ремонте. Тенген, конечно, уверял всех, что всё идёт великолепно, но после его слов доверия становилось только меньше. Мастера уже перестали спорить с ним и просто делали свою работу, стараясь не обращать внимания на его советы насчёт «эффектности». Санеми однажды сказал, что если Узуй ещё раз предложит добавить в комнату Гию что-нибудь блестящее, он лично выбросит его с веранды. Гию ничего не ответил. Ему было всё равно, будет ли комната выглядеть как раньше. Важно было только, чтобы она снова стала пригодной для жизни. По крайней мере, так он говорил себе. Но чем дольше он оставался в комнате Шинобу, тем менее уверенно звучала эта мысль. Сначала он воспринимал это как временную необходимость. Его собственная комната была разрушена, а Шинобу предложила место. Он согласился, потому что вариантов почти не было. И всё равно первые дни вёл себя так, будто каждое его движение могло стать лишним. Он складывал вещи слишком аккуратно. Ставил меч строго у стены. Старался не шуметь. Не занимал полку, пока Шинобу сама не освободила для него место. Не пользовался чашкой, пока она не поставила вторую рядом со своей. Не спрашивал, когда она вернётся, даже если замечал, что она задерживается. Шинобу всё это видела. Она вообще видела слишком многое. Но действовала осторожно. Не давила. Не требовала сразу стать открытым. Не заставляла говорить больше, чем он мог. Вместо этого она незаметно, почти буднично, вплетала его в свою жизнь. — Чай на столе, Гию. — Я не просил. — А я не спрашивала. — Странная ты, Кочо. — Вы повторяетесь. Или утром: — Вы опять встали раньше меня. — Да. — И опять принесли воду. — Совпадение. — Уже шестое подряд. — Бывает. — Удивительно удобная судьба. Он не улыбался. Но иногда смотрел мягче. Иногда отвечал не одним словом. Иногда сам спрашивал: — Ты сегодня поздно легла? Шинобу тогда поднимала взгляд от записей и улыбалась. — Вы следите за мной, Гию? — Нет. — Тогда откуда знаете? — Лампа долго горела. — А вы не спали? — Спал. — Врёте плохо. — Это твоя привычка. — Как грубо. — Это не грубость. Так проходили дни. Утро за утром. Вечер за вечером. Обеды, на которых Шинобу всё чаще садилась рядом с ним. Тихие возвращения после заданий. Маленькие споры о том, что считать ранением. Чай, который появлялся в нужный момент. Её голос, который мягко нарушал его молчание. Его короткие ответы, которые постепенно становились менее закрытыми. Шинобу помогала ему открываться. Не резко. Не заметно для остальных. Даже, возможно, не до конца заметно для него самого. Но это происходило. Она будто осторожно приоткрывала дверь, за которой Гию слишком долго держал всё запертым. Не ломала замок. Не тянула силой. Просто стояла рядом и каждый день показывала, что дверь можно открыть хотя бы немного. И Гию, сам того не осознавая, начал привыкать. К её присутствию. К тому, что утром она может сонно поправлять волосы, делая вид, что вовсе не устала. К тому, что вечером она сидит за столом, разбирая записи, и иногда спрашивает его мнение о совершенно бытовых вещах. К тому, что рядом с ней тишина не обязательно означает одиночество. Это было странно. И опасно. Потому что Гию давно научился жить так, будто ему никто не нужен. Так было проще. Если никого не ждать, никто не опоздает. Если ни к кому не привыкать, никого не потеряешь. Если не считать чужое присутствие своим спокойствием, его отсутствие не сможет выбить землю из-под ног. Но Шинобу вошла в его дни слишком тихо. И именно поэтому он не заметил, как начал ждать её шагов. В тот вечер солнце уже клонилось к закату, когда Гию вернулся с задания. Демон оказался слабым. Слишком слабым для столпа. Он прятался возле заброшенной дороги, нападая на запоздалых путников, но двигался неуверенно, почти животно. Бой был коротким. Несколько движений, один точный удар — и всё закончилось. Гию получил только пару царапин. Ничего серьёзного. Одна тонкая линия на предплечье. Другая — у края плеча, скрытая под тканью формы. Он не считал это ранением. Даже внимания не стоило. Когда он вошёл в комнату Шинобу, внутри горела лампа. Шинобу стояла у полки и собирала небольшой свёрток. На столе лежали аккуратно сложенная ткань, несколько шпилек, маленький мешочек с чем-то, похожим на сладости, и тонкая накидка. Гию остановился у двери. — Ты уходишь? Шинобу обернулась. На лице у неё сразу появилась привычная улыбка. — Добрый вечер, Гию. Живы? — Да. — Ранены? — Нет. Она посмотрела на его рукав. — Почти убедительно. Гию опустил взгляд. — Царапины. — Для вас всё царапины, пока конечность на месте. — Демон был слабый. — Удобное оправдание. Она подошла, взяла его руку и осмотрела царапину, прежде чем он успел возразить. Движения были быстрыми, уверенными, привычными. На этот раз она не стала долго спорить, только обработала повреждение и наложила лёгкую повязку. — Кочо. — Да? — Это не обязательно. — Знаю. — Тогда зачем? — Потому что я врач. — И невыносимая. — Одно другому не мешает. Он промолчал. Шинобу вернулась к своему свёртку. Гию снял меч, поставил его у стены и только потом снова спросил: — Куда ты собираешься? — Канроджи-сан позвала меня к себе на ночёвку. Гию посмотрел на неё. — Ночёвку? — Да, Гию. Люди иногда проводят время не только на заданиях и тренировках. — Зачем? — Поговорить. Выпить чаю. Послушать, как Канроджи-сан волнуется из-за всего сразу. Возможно, она снова будет спрашивать, достаточно ли я отдыхаю. — Она права. Шинобу остановилась. — Что? — Ты мало отдыхаешь. Она прищурилась. — Вы сговорились? — Нет. — Тогда почему звучите одинаково обеспокоенно? — Это факт. — Невыносимый. — Ты тоже. На этот раз Шинобу улыбнулась чуть мягче. — Я вернусь утром. Гию кивнул. — Хорошо. Она завязала свёрток и взяла накидку. — Не сидите всю ночь у окна. — Я так не делаю. Шинобу посмотрела на него. Гию выдержал взгляд пару секунд. — Часто. — Уже ближе к правде. Она подошла к двери, но задержалась на пороге. — Если рана начнёт болеть, на столе мазь. — Не начнёт. — Если начнёт, на столе мазь. — Хорошо. — И это не просто «хорошо», чтобы я ушла спокойнее. — Кочо. — Да? — Иди уже. Шинобу тихо рассмеялась. — Как грубо. — Это не грубость. — Конечно. Она вышла. Дверь закрылась мягко. Гию остался один. Сначала он почти не почувствовал разницы. В комнате всё было так же: лампа горела ровным светом, на полке стояли флаконы, на столе лежали записи Шинобу, его меч находился у стены, хаори было сложено рядом с футоном. Всё на месте. Кроме неё. Гию переоделся в чистую одежду, аккуратно сложил форму, проверил повязку на руке и сел на край постели. Тишина была обычной. По крайней мере, должна была быть обычной. Он ведь столько лет жил в тишине. Ел в тишине. Возвращался с заданий в тишину. Засыпал в тишине. Просыпался в тишине. Она была знакомой, почти родной. Но сегодня тишина казалась слишком большой. Гию лёг. Закрыл глаза. Сон не приходил. Он повернулся на бок. Потом на спину. Снова открыл глаза. За окном темнело. Последние следы заката растворились, и небо стало глубоким, почти чёрным. Постепенно появились звёзды. Луна поднялась выше, холодная, белая, спокойная. Гию сел у окна. Он не собирался сидеть долго. Просто хотел посмотреть на небо. Собраться. Остудить мысли. В комнате было тихо, а ночное небо всегда казалось честным. Оно ничего не требовало. Не спрашивало. Не ждало ответа. Он смотрел на звёзды. Потом на луну. Потом снова на звёзды. И сам не заметил, как прошла пара часов. Мысли текли медленно, спутанно. Сначала о задании. Потом о Шинобу. Потом о комнате, которая скоро должна была быть готова. Потом снова о Шинобу. Она у Мицури. Всё в порядке. Она вернётся утром. Ничего не случилось. Гию повторил это про себя несколько раз, хотя не понимал зачем. Не было причины тревожиться. И всё же что-то внутри не давало расслабиться. Возможно, дело было не в тревоге за Шинобу. Возможно, дело было в том, что он впервые за долгое время остался один — и одиночество вдруг перестало быть привычным. Это раздражало. Он не должен был так быстро привыкать. Не должен был чувствовать пустоту там, где раньше был порядок. Не должен был ждать чужого голоса в комнате, которая не принадлежала ему. Гию закрыл глаза и глубоко вдохнул. Потом всё-таки поднялся, лёг на футон и отвернулся к стене. Сон пришёл не сразу. Но поздней ночью усталость наконец взяла верх. Мысли стали расплываться. Звуки исчезли. Тело потяжелело. И Гию провалился в сон. Сначала была темнота. Глухая. Плотная. Такая, в которой не видно собственных рук. Гию открыл глаза — или ему показалось, что открыл. Вокруг не было комнаты. Не было окна. Не было луны. Не было запаха трав, флаконов, дерева. Только мрак. Он оглянулся. Никого. Тишина давила на уши так сильно, что становилось больно. Гию сделал шаг. Под ногами не было пола. Или был, но его невозможно было увидеть. Пространство вокруг казалось бесконечным и одновременно тесным, как закрытый ящик. — Кто здесь? Голос прозвучал глухо. Ответа не было. Он сделал ещё шаг. В этот момент чья-то рука легла ему на плечо. Тёплая. Знакомая. Слишком знакомая. — Давно не виделись, братишка. Гию застыл. Сердце ударило так резко, будто грудную клетку изнутри рассекли клинком. Он медленно повернулся. Перед ним стояла Цутако. Его старшая сестра. Та самая улыбка. Те же черты лица. Тот же взгляд, который когда-то был для него домом. Тот же голос, мягкий, родной, до боли знакомый. Но что-то было неправильно. Всё было неправильно. Её одежда была испачкана тёмными пятнами. Кожа слишком бледная. Волосы спутанные. На лице — улыбка, которая вроде бы оставалась доброй, но в ней было что-то чужое. Что-то мёртвое. Что-то жуткое. Гию не мог дышать. — Цутако... Она хихикнула. — Ой, братишка, не делай такое лицо. Как будто призрака увидел. Он хотел сделать шаг назад, но ноги не слушались. Цутако наклонила голову. — Как тебе там живётся, Гию? Хорошо? Её голос оставался сладким. Слишком сладким. — Вижу, ты обзавёлся новыми знакомыми. Новыми друзьями. Даже улыбаешься иногда, наверное. Гию сжал пальцы. — Нет... — Нет? — она снова рассмеялась. — Правда? А мне отсюда показалось иначе. Темнота вокруг стала плотнее. — У нас тут трудно, знаешь ли, — продолжила Цутако. — Не всё хорошо у мёртвых. Гию не мог отвести от неё взгляд. Она шагнула ближе. — А ведь это ты виноват, что мы умерли. Слова ударили по нему так сильно, что он будто снова стал ребёнком. Маленьким. Беспомощным. Тем, кто не смог защитить. — Нет, — прошептал он. Цутако улыбнулась шире. — Нет? Тогда кто? Он молчал. — Ты был жив. Мы — нет. Простая вещь, правда? Гию покачал головой. — Я не... — Не смог? — подсказала она мягко. — Конечно. Ты не смог. Из темноты раздался другой голос. Низкий. Знакомый. До боли. — Золотые слова. Гию резко повернулся. Из мрака вышел Сабито. Его лицо было таким, каким Гию помнил. Но одновременно нет. Волосы потемнели от крови, одежда была разорвана, тело покрывали следы боя. А глаза... Глаза смотрели на него с презрением. Не с той строгой добротой, которую Гию хранил в памяти. Не с силой. Не с верой. С презрением. — Сабито... — Не называй меня так, — сказал он холодно. Гию будто ударили. Сабито подошёл ближе. — А ведь мы были друзьями, Гию. Голос был ровным, но каждое слово резало. — Я верил тебе. Думал, ты хотя бы попробуешь жить за тех, кто не смог. А ты что сделал? — Я... — Ты просто взял и оставил нас там. — Нет. — Нет? — Сабито усмехнулся. — Тогда почему мы мертвы? Гию отступил на шаг. Цутако обошла его сбоку, всё ещё улыбаясь. — Он всегда так, Сабито. Молчит. Делает вид, что не понимает. — Высокомерный даже во сне, — сказал Сабито. — Нет, — Гию сжал кулаки. — Я не... — Не высокомерный? — Цутако наклонилась ближе. — Тогда кто ты? Сабито ответил за него: — Тот, кто выжил вместо других. Темнота вокруг зашевелилась. Словно в ней были люди. Много людей. Гию слышал дыхание. Шёпот. Шаги. Но никого не видел. Цутако улыбнулась. — Скажи, братишка, каково это — жить чужой жизнью? — Я не хотел... — Но живёшь. Сабито шагнул к нему. — У тебя не было права. Гию замер. — Что? — У тебя не было права жить, если ты не смог защитить нас. Слова стали громче. Темнота будто повторила их. Не было права. Не было права. Не было права. Гию зажал уши руками. Но голоса не исчезли. Цутако снова заговорила, теперь уже не мягко, а с ядовитой нежностью: — Как такое отродье может считаться моим братом? Сабито посмотрел на него сверху вниз. — Как такое отродье может называться истребителем? — Прекратите, — прошептал Гию. — Столп воды, — Сабито произнёс это с холодной насмешкой. — Смешно. — Ты не смог спасти даже тех, кто был рядом, — сказала Цутако. — Но теперь сидишь за одним столом с другими. Пьёшь чай. Живёшь. Привыкаешь. Гию опустил руки. — Я не забыл вас. — Но живёшь, — повторила она. — Я помню. — Память не возвращает мёртвых, — сказал Сабито. Гию не смог ответить. Потому что это было правдой. Память не возвращала. Вина не возвращала. Сила не возвращала. Ничего не возвращало. Сабито внезапно толкнул его в грудь. Гию упал. Темнота под ним оказалась твёрдой и холодной. Он попытался подняться, но тело будто стало тяжелее. Цутако подошла к Сабито и рассмеялась. Её смех был знакомым и чужим одновременно. Когда-то он слышал в нём тепло. Теперь в нём было только эхо. — Посмотри на него, — сказала она. — Всё такой же. Сабито склонился над Гию. — Слабый. Гию упёрся ладонями в невидимый пол. — Я... — Что «я»? — Сабито резко перебил. — Скажешь, что старался? Что не хотел? Что тебе тоже больно? Цутако присела рядом. — Бедный братишка. Ему больно. Она произнесла это почти ласково. Почти. — А нам, наверное, не было? Гию закрыл глаза. — Прости... — Поздно, — сказал Сабито. — Слишком поздно, — добавила Цутако. Вдруг позади Сабито появилась ещё одна фигура. Гию не сразу понял. Сначала увидел только силуэт. Тонкий. Небольшой. Потом — знакомую улыбку. Мягкую. Ядовито-сладкую. — Ара-ара, Гию-сан. Гию похолодел. Шинобу. Она вышла из темноты так спокойно, будто всё это было обычной прогулкой по коридору. На лице — привычная улыбка. В глазах — холод, которого он никогда не видел в настоящей Шинобу. — Не ожидала я такого от вас. Гию попытался подняться. — Кочо... Она остановилась рядом с Сабито. — Столько людей погибло из-за вас. А вы всё ещё живёте так беззаботно? — Нет... — Нет? — Шинобу чуть склонила голову. — Вы ведь едите. Спите. Возвращаетесь в комнату. Позволяете другим заботиться о вас. Её голос стал тише. От этого страшнее. — Даже позволяете себе привыкать. Гию не мог дышать. — Это не ты. Шинобу улыбнулась шире. — Разве? Цутако рассмеялась. — Он даже теперь оправдывается. Сабито посмотрел на Шинобу. — Он всегда так. Шинобу шагнула ближе. — Такой человек не может называться столпом. Гию покачал головой. — Прекратите. — Не может называться братом, — сказала Цутако. — Не может называться другом, — сказал Сабито. — Не может называться живым, — сказала Шинобу. Вокруг раздались голоса. Сначала тихо. Потом всё громче. Ты виноват. Ты виноват. Из-за тебя они умерли. Ты должен был спасти. Ты не смог. Ты монстр. Псих. Больной. Ненормальный. Выскочка. Самовлюблённый. Высокомерный. Бесполезный. Ты живёшь вместо них. У тебя нет права. Нет права. Нет права. Голоса были со всех сторон. Знакомые и незнакомые. Мужские, женские, детские. Голоса тех, кого он не спас. Тех, кого знал. Тех, кого видел только мёртвыми. Тех, кого, возможно, придумал его собственный страх. Гию зажал уши, но они звучали внутри головы. Цутако, Сабито и Шинобу стояли вокруг него. Смотрели. Смеялись. Говорили. — Ты виноват, братишка. — Ты бросил нас. — Вы не заслуживаете того, что вам дают, Гию-сан. — Нет, — выдохнул он. — Виноват. — Нет. — Виноват. — Прекратите. — Виноват. Темнота сжалась. Гию не видел выхода. Не видел света. Не видел ничего, кроме их лиц. И когда Шинобу склонилась к нему и тихо произнесла: — Лучше бы вас не было, он вскочил. Резко. С таким вдохом, будто вынырнул из глубокой воды. Комната. Лампа почти догорела. Окно. Полка. Флаконы. Футон. Тишина. Гию сидел на постели, судорожно хватая воздух. Сердце билось так быстро, что каждый удар отдавался болью в груди. Глаза бегали по комнате, пытаясь найти угрозу, но угрозы не было. Это был сон. Всего лишь сон. Кошмар. Опять. Снова. Но тело не верило. В ушах всё ещё звучали голоса. Ты виноват. Ты виноват. У тебя нет права. Гию сжал пальцы в волосах, наклонился вперёд, пытаясь заставить себя дышать ровнее. Не получилось. Воздух будто не проходил в грудь. Каждый вдох был коротким, рваным, бесполезным. Комната начала казаться слишком маленькой. Стены приблизились. Тишина стала громкой. Голоса не исчезали. Цутако. Сабито. Шинобу. Нет. Не настоящая Шинобу. Не настоящая. Но голос был её. Улыбка была её. Слова были слишком похожи на то, чего он боялся. Гию закрыл глаза. И сразу снова увидел их. Он открыл их обратно. Дыхание сбивалось всё сильнее. Он не мог собраться. Не мог остановить мысли. Не мог вырваться из этого. Пальцы дрожали. В горле стоял ком. На глазах появилась влага, но он даже не заметил этого. Он только слышал: Ты виноват. Ты виноват. Ты виноват. Он не смог защитить. Не смог Цутако. Не смог Сабито. Не смог многих. И почему-то продолжал жить. Гию резко поднялся, но ноги почти не держали. Он качнулся, рукой задел край стола, едва не опрокинул чашку. Ему нужно было прекратить это. Как угодно. Нужно было вернуть себя в тело. Перебить шум в голове. Сделать так, чтобы боль стала понятной, простой, физической. Он почти не осознавал, что делает. Подошёл к ящику. Открыл его. Движения были судорожными, неверными. Внутри лежал небольшой блокнот. Старый. С потёртой обложкой. Он схватил его, открыл. Между страницами было спрятано то, что он не должен был хранить. То, о чём никто не знал. То, к чему он иногда возвращался в самые тёмные ночи, когда вина становилась невыносимой, а собственное тело казалось единственным местом, где можно было остановить внутренний крик. Гию сел на пол. Спина коснулась стены. Он дрожал. Дыхание всё ещё было рваным. Перед глазами плыли пятна. Слёзы уже текли по лицу, хотя он не издавал ни звука. Он закатал рукав. На запястье были старые следы. Не от демонов. Не от боя. От него самого. Тонкие, бледные, почти спрятанные, но всё ещё видимые для того, кто знает, куда смотреть. Гию смотрел на них, как будто видел чужую руку. Голоса стали громче. У тебя нет права. Нет права. Нет права. Он сделал то, что делал раньше, когда не выдерживал. Боль пришла резко. Настоящая. Физическая. Она прорезала мрак в голове, как вспышка света. Гию вздрогнул, сжал зубы и согнулся, прижимая руку к себе. Кровь быстро выступила на коже и потекла вниз. Дыхание всё ещё было сбивчивым, но теперь в нём появился ритм. Не правильный. Не спокойный. Но хоть какой-то. Боль перекрывала голоса. Не полностью. Но достаточно. Он уткнулся лбом в колени, продолжая дрожать. — Тихо... — прошептал он сам себе. — Тихо... Но голоса не уходили. Просто стали дальше. Вдруг дверь открылась. Тихо. Почти незаметно. Гию не услышал. Он был слишком глубоко внутри собственного ужаса. Шинобу вошла в комнату. Она вернулась раньше, чем собиралась. У Мицури ей было тепло, спокойно, по-доброму шумно, но сон всё равно не пришёл. Мысли мешали. И почему-то среди этих мыслей всё время появлялся Гию. Как он сказал «хорошо», когда она ушла. Как сидел у окна. Как делал вид, что не замечает собственную усталость. Шинобу решила вернуться тихо. Не будить. Просто лечь и утром сделать вид, что так и планировала. Но, открыв дверь, она застыла. Сначала она не поняла. Лампа горела слабо. Полумрак прятал детали. Потом взгляд привык. Гию сидел на полу у стены. Согнутый. Дрожащий. С окровавленной рукой. И рядом — отброшенный блокнот. Шинобу не двигалась. Секунда. Две. Три. Мир вокруг будто перестал существовать. Она видела только его. Его сбивчивое дыхание. Руку. Кровь. Лезвие. И его лицо. Такое потерянное, что у неё внутри всё оборвалось. Шинобу Кочо привыкла к крови. Она была врачом. Она видела раны, переломы, ожоги, отравления, смерть. Видела людей на грани. Видела, как жизнь уходит из тела. Видела собственную сестру, которую не смогла вернуть. Она умела сохранять спокойствие. Умела улыбаться, когда внутри всё горело. Умела говорить ровно, даже когда хотелось кричать. Но сейчас она не смогла сразу двинуться. Потому что это был Гию. Не на поле боя. Не после демона. Не с ранением, полученным ради защиты кого-то. Он был один. На полу. С лезвием. И это сломало в ней что-то, что она слишком долго держала под замком. — Гию... Он не услышал. Его губы беззвучно шевелились. Глаза были широко раскрыты, но взгляд не фокусировался. Он будто всё ещё находился там, в кошмаре, среди голосов, которые Шинобу не могла услышать. Она пришла в себя резко. Бросилась к нему. — Гию! Он вздрогнул только тогда, когда она схватила его за руку. Руку, в которой всё ещё было лезвие. Он поднял на неё глаза. И увидел её. Настоящую. Не ту, что смеялась в кошмаре. Не ту, что говорила, что ему лучше не жить. Настоящую Шинобу. С широко раскрытыми глазами. С дрожащими губами. Со слезами. Гию замер. Шинобу плакала. Впервые. Впервые за долгие годы, с той самой смерти сестры, когда она поклялась улыбаться, когда закрыла боль так глубоко, что никто больше не видел её настоящих слёз. Сейчас они текли по её лицу свободно. Без разрешения. Без контроля. — Что ты делаешь? — её голос сорвался. Гию не ответил. Он не мог. Шинобу с силой вырвала лезвие из его руки и швырнула в другой конец комнаты. Металл ударился о стену и упал где-то в темноте. В ту же секунду она развернулась обратно к нему. И ударила. Пощёчина прозвучала резко. В тишине комнаты она показалась почти оглушительной. Голова Гию чуть повернулась в сторону. На щеке сразу начал проступать красный след. Жжение пришло с запозданием. Он сидел неподвижно. Шинобу тоже замерла. Её рука дрожала. Слёзы продолжали течь. Она смотрела на него так, будто одновременно хотела снова ударить, обнять, закричать, остановить кровь, заставить его дышать и никогда больше не отпускать одного. — Идиот, — прошептала она. Гию медленно повернул голову обратно. Он смотрел на неё пустыми, ошарашенными глазами. — Кочо... — Молчи. Голос был резким. Не её обычная ядовитая мягкость. Не насмешка. Не игра. Грубая, сорванная, настоящая боль. — Просто молчи. Она схватила ткань со стола, прижала к его ране, слишком быстро, почти судорожно. Потом сразу взяла бинт, но пальцы дрожали так сильно, что ей пришлось на секунду сжать их в кулак. — Дыши, — сказала она. Гию не ответил. — Гию, дыши. Он попытался вдохнуть. Вдох вышел рваным, болезненным. — Ещё. Он сделал ещё один вдох. Шинобу прижимала ткань к его запястью, одновременно следя за его лицом. Её собственное дыхание тоже было неровным, но она заставляла себя действовать. Врач. Она врач. Сначала остановить кровь. Потом всё остальное. Потом кричать. Потом плакать. Потом спрашивать, почему. Сейчас — рука. Она перевязала рану быстро, точно, несмотря на дрожь. Повязка легла туго, но правильно. Кровь постепенно перестала проступать так быстро. Гию сидел, не сопротивляясь. Будто силы ушли из него полностью. Когда перевязка была закончена, Шинобу не отпустила его руку. Она держала её обеими ладонями. Слишком крепко. — Смотри на меня, — сказала она. Гию опустил взгляд. — Смотри на меня. Он медленно поднял глаза. Шинобу плакала. И от этого ему стало страшнее, чем от кошмара. — Прости, — прошептал он. Её лицо исказилось. — Нет. — Я... — Нет, Гию. Она наклонилась ближе. — Не смей сейчас просить прощения так, будто ты просто разбил чашку. Он замолчал. — Ты понимаешь, что я увидела? Гию не ответил. — Ты понимаешь? Её голос снова сорвался. — Я открываю дверь и вижу тебя на полу. С кровью. С этим... с этим в руке. Ты понимаешь, что я почувствовала? Гию закрыл глаза. — Я не хотел, чтобы ты видела. Шинобу словно ударили этими словами. — Вот что тебя волнует? Он открыл глаза. Она резко вдохнула. — Не то, что ты мог умереть. Не то, что ты сидел здесь один и молча делал с собой это. А то, что я увидела? Гию сжал губы. — Я не собирался... — Не говори. Она резко покачала головой. — Не говори, что не собирался. Не говори, что это «ничего». Не говори, что «бывало хуже». Я знаю все эти слова. Я сама слишком часто ими пользовалась. Он смотрел на неё. Впервые она говорила так. Без улыбки. Без защиты. Без яда. — Ты думаешь, боль делает тише? — спросила она. — Думаешь, если ранить тело, то всё внутри перестанет кричать? Гию отвёл взгляд. Шинобу сжала его руку сильнее. — Смотри на меня. Он посмотрел. — Это не тишина, Гию. Это не спасение. Это просто ещё одна рана. Он молчал. Слёзы текли по его лицу тоже. Тихо. Почти незаметно. Он даже не пытался их вытереть. Шинобу увидела это — и её злость дрогнула. Но не исчезла. Она была не злостью на него. Она была страхом. Огромным, острым страхом, который некуда было деть. — Почему? — спросила она тише. Гию не ответил. — Почему ты не разбудил меня? — Тебя не было. — Тогда почему не вышел? Почему не позвал кого-нибудь? Он почти горько усмехнулся, но улыбка не вышла. — Кого? Шинобу замолчала. Одно слово. И в нём было столько одиночества, что она на секунду не смогла дышать. Кого? Кого он должен был позвать, если всю жизнь учился не звать никого? Кого, если привык считать себя лишним? Кого, если даже в комнате, где для него оставили место, он всё ещё боялся занимать слишком много воздуха? Шинобу опустила взгляд на его перевязанную руку. На старые следы рядом. Она заметила их теперь. Не могла не заметить. Старые, бледные линии. Не от демонов. Не от миссий. Её губы дрогнули. — Это не впервые. Гию замер. Она подняла глаза. — Не впервые, да? Он молчал. Этого было достаточно. Шинобу закрыла глаза на секунду. Когда открыла, в них снова были слёзы. — Гию... Он отвернулся. — Не надо. — Что не надо? — Смотреть так. — Как? — Будто я... Он не договорил. Шинобу тихо закончила: — Будто ты мне дорог? Гию застыл. Слова повисли между ними. Тяжёлые. Невозможные. Он не смотрел на неё. — Не надо, — повторил он почти беззвучно. — Почему? Он сжал пальцы здоровой руки. — Потому что я не должен быть. Шинобу смотрела на него. — Кому ты это должен? Он молчал. — Мёртвым? Гию вздрогнул. Шинобу поняла. — Это был кошмар? Он закрыл глаза. — Да. — О них? Молчание. — О Цутако и Сабито? Его дыхание снова стало сбиваться. Шинобу сразу заметила и смягчила голос: — Гию. Смотри на меня. Он попытался. — Не туда. На меня. Его взгляд вернулся к ней. — Дыши. Сейчас ты здесь. В комнате. Со мной. Это не сон. Он сглотнул. — Они сказали... — Кто? — Они. — Что сказали? Он покачал головой. — Гию. — Что я виноват. Шинобу замерла. Он говорил тихо, рвано, почти не своим голосом. — Что я не смог спасти. Что у меня нет права жить. Что я... что лучше бы меня не было. Шинобу сжала зубы. — Это был кошмар. — Но это правда. — Нет. — Я выжил. — Да. — Они нет. — Да. — Значит... — Нет. Она сказала это так резко, что он замолчал. — Нет, Гию. То, что ты выжил, не значит, что ты виноват. — Я должен был... — Ты был ребёнком. Он вздрогнул. — Ты был ребёнком, — повторила Шинобу. — Ты слышишь? Ребёнком. — Я мог... — Нет. — Я должен был защитить Цутако. — Ты был ребёнком. — Сабито умер, а я... — Сабито сделал свой выбор. Гию смотрел на неё с болью. — Не говори так. — Я скажу. Шинобу впервые за всю ночь выпрямилась. Слёзы всё ещё были на её лице, но голос стал твёрже. — Я скажу, потому что ты слишком долго говоришь себе только то, что причиняет боль. Ты не убивал их. Ты не выбирал, кто умрёт. Ты не бросал их. Ты не просил их умирать за тебя. Гию покачал головой. — Но они умерли. — Да. Её голос дрогнул. — И это ужасно. И это несправедливо. И это не должно было случиться. Но это не значит, что ты должен наказать себя за то, что остался жив. Гию молчал. Шинобу села ближе, всё ещё держа его руку. — Думаешь, я не знаю, как это? — спросила она тише. — Просыпаться и думать, что кто-то другой должен был жить вместо тебя? Улыбаться так, будто всё в порядке, пока внутри хочется кричать? Делать вид, что ты сильная, потому что если перестанешь, то просто развалишься? Гию смотрел на неё. Шинобу опустила глаза. — Я знаю. Её голос стал почти шёпотом. — Я слишком хорошо знаю. В комнате стало тихо. Но это была уже не пустая тишина. Шинобу медленно выдохнула. — Я не плакала после Канаэ. Гию замер. Она никогда не говорила об этом так прямо. — Не потому, что не хотела. Не потому, что не было больно. Просто... если бы я начала, я боялась, что не остановлюсь. Слёзы снова скатились по её щекам. — А сегодня я открыла дверь и увидела тебя. И поняла, что могу потерять ещё одного человека, к которому успела привыкнуть. Гию не двигался. Слова будто ударили по нему сильнее пощёчины. — Кочо... — Нет. Она покачала головой. — Сейчас я говорю. Ты будешь слушать. Он замолчал. Шинобу редко звучала так. Без улыбки. Без мягких игл. Без тонкой игры. Просто больно и честно. — Ты не имеешь права решать, что никому не нужен, не спросив тех, кому ты нужен. Гию отвёл взгляд. — Я никому... — Мне. Он замер. Шинобу сжала его руку. — Мне, Гию. Он не смог ответить. — И не смей сейчас говорить, что это ошибка. Что я просто врач. Что я пожалела тебя. Что я привыкла. Я знаю, что говорю. Её голос дрожал, но каждое слово было твёрдым. — Ты мне нужен живым. Гию закрыл глаза. Слёзы сорвались сильнее. Он пытался держаться. Пытался не издавать ни звука. Пытался снова стать тем самым спокойным Столпом воды, который молчит, терпит и не показывает ничего. Но не получилось. Впервые за долгое время он не смог собрать себя обратно. Гию согнулся, закрывая лицо здоровой рукой. — Я устал, — выдохнул он. Шинобу молчала. — Я так устал, Кочо. Он говорил почти беззвучно. — Они всё время там. В голове. Цутако. Сабито. Все, кого я не спас. Я просыпаюсь и думаю, что должен был умереть тогда. Что всё это... ошибка. Шинобу слушала, и каждое слово резало. — Иногда я не чувствую ничего. А иногда слишком много. И тогда... — он посмотрел на перевязанную руку. — Тогда это помогает. Ненадолго. Шинобу сжала губы. — Я знаю. — Нет. — Знаю, что ненадолго, — сказала она. — А потом становится хуже. Гию молчал. — Потому что боль не исчезает. Она просто ждёт. Он не спорил. Шинобу медленно отпустила его руку, но только для того, чтобы придвинуться ближе. Она села рядом с ним у стены, почти плечом к плечу. Не обняла сразу. Не стала хватать, удерживать, давить. Она уже поняла, что после такого кошмара резкое прикосновение может снова испугать. — Можно? — тихо спросила она. Гию не понял. — Что? — Я обниму тебя. Он застыл. Несколько секунд он молчал. Потом едва заметно кивнул. Шинобу осторожно обняла его. Сначала легко. Так, чтобы он мог отстраниться. Но он не отстранился. Наоборот, через несколько мгновений его плечи дрогнули, и он будто провалился в это прикосновение. Не полностью. Не сразу. Но достаточно, чтобы Шинобу почувствовала, как сильно он дрожит. Она обняла крепче. Гию уткнулся лбом ей в плечо. И наконец заплакал. Беззвучно. Горько. Так, как плачут люди, которые слишком долго запрещали себе даже это. Шинобу закрыла глаза. Её собственные слёзы продолжали течь. Она держала его и гладила по спине короткими, осторожными движениями. — Дыши, — шептала она. — Просто дыши. Ты здесь. Я здесь. Это не сон. Гию судорожно вдохнул. — Они сказали твоим голосом. Шинобу замерла. — Что? Он сжал ткань её одежды пальцами. — В кошмаре. Ты тоже была там. Сказала, что лучше бы меня не было. Шинобу почувствовала, как внутри всё похолодело. Она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. — Слушай меня. Гию поднял глаза. — Это был не мой голос. — Я знаю. — Нет. Слушай. Она говорила медленно, чётко, почти строго. — Это был кошмар. Твой страх. Твоя вина. Но не я. Я никогда так не думаю. Никогда. Понял? Он смотрел на неё. — Гию. — Понял, — прошептал он. — Повтори. — Это был не твой голос. — Ещё. — Это был кошмар. — Ещё. Он закрыл глаза. — Ты так не думаешь. Шинобу выдохнула. — Да. Она снова обняла его. — Я злюсь на тебя, — сказала она тихо. Гию напрягся. — Знаю. — Нет. Не так. Она провела рукой по его волосам, осторожно, почти неуверенно. — Я злюсь, потому что испугалась. Потому что ты был один. Потому что ты решил, что должен справляться с этим так. Потому что я не заметила раньше. — Это не твоя вина. — Знаю. — Кочо. — Я знаю, — повторила она, но голос дрогнул. — Но мне всё равно больно. Он молчал. Шинобу закрыла глаза. — И если ты ещё раз спрячешь такое от меня... Она замолчала. Гию тихо спросил: — Ударишь снова? Шинобу неожиданно коротко рассмеялась сквозь слёзы. — Возможно. Он не улыбнулся, но напряжение в плечах чуть ослабло. — Больно было. — Хорошо. — Странная ты. — Вы тоже. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Но если серьёзно. Ты больше не остаёшься с этим один. Слышишь? Гию опустил взгляд. — Я не знаю, смогу ли. — Не нужно сразу уметь. — Я могу не сказать. — Тогда напиши. Он поднял глаза. — Что? Шинобу вытерла слёзы тыльной стороной ладони, пытаясь вернуть себе хоть немного контроля, но вышло плохо. — Если не можешь говорить — напиши. Одно слово. Просто положи записку на стол. Или разбуди меня. Или постучи по стене. Или брось в меня подушкой, если уж совсем невыносимо. Гию смотрел на неё. — Подушкой? — Не цепляйтесь к деталям. — Ты сама сказала. — Я сейчас очень нестабильна, Гию. Не спорьте с врачом. Он молчал. Потом тихо сказал: — Хорошо. Шинобу прищурилась сквозь слёзы. — Это настоящее «хорошо»? Он помолчал. — Я попробую. Она выдохнула. — Лучше. Она снова взяла его перевязанную руку, проверила повязку. Кровь почти остановилась, но рана требовала внимания. Шинобу поднялась. — Сядь у стола. Гию попытался подняться, но ноги всё ещё были слабыми. Он покачнулся. Шинобу тут же поддержала его за плечо. — Осторожно. — Я могу. — Не сомневаюсь. Но сейчас я помогу. Он не стал спорить. Она посадила его у стола, принесла чистую воду, новые бинты и лекарство. На этот раз обработка была дольше. Тише. Тяжелее. Гию смотрел в сторону, пока Шинобу работала. Она видела старые следы. Не спрашивала о каждом. Не заставляла объяснять. Но по её лицу было понятно: она не забудет. И не оставит это так. Когда новая повязка была наложена, она убрала инструменты и села напротив. — Блокнот, — сказала она. Гию напрягся. — Что? — Тот блокнот. Дай мне. Он молчал. — Гию. — Там... — Я не буду читать. Он посмотрел на неё. — Обещаю, — сказала Шинобу. — Я не буду читать то, что ты не хочешь показывать. Но то, что внутри него было спрятано, больше там не останется. Гию опустил взгляд. Потом медленно протянул ей блокнот. Шинобу взяла его аккуратно. Не открыла. Просто положила на свою сторону стола. — Спасибо. — За что? — Что отдал. Он не ответил. Шинобу поднялась и пошла в угол комнаты, куда отбросила лезвие. Подняла его тканью, не голыми пальцами, и убрала в маленькую закрывающуюся коробочку. Коробку поставила высоко на полку, потом замерла. Её руки снова задрожали. Теперь, когда самая срочная часть прошла, страх вернулся. Сильнее. Она медленно обернулась к Гию. Он сидел за столом. Бледный. Уставший. С красным следом на щеке. С перевязанной рукой. С глазами, в которых всё ещё оставались обрывки кошмара. Шинобу вдруг закрыла лицо ладонью. — Кочо? Она не ответила. Плечи её дрогнули. Гию поднялся, забыв о слабости, сделал шаг к ней. — Кочо. — Не подходи, если собираешься снова извиняться, — сказала она глухо. Он остановился. — Я не знаю, что сказать. Она опустила руку. — Тогда ничего не говори. Гию смотрел на неё. Потом медленно подошёл ближе. Остановился на расстоянии. — Можно? Шинобу подняла на него глаза. Теперь уже он спрашивал. Она поняла. И кивнула. Гию неловко, осторожно положил здоровую руку ей на плечо. Прикосновение было неумелым, почти деревянным. Он не знал, как утешать. Не знал, как правильно касаться человека, который плачет из-за него. Но Шинобу всё равно закрыла глаза. Потому что этого было достаточно. — Прости, — сказал он. Она уже хотела возразить, но он добавил: — Не за то, что ты увидела. За то, что тебе стало больно. Шинобу замолчала. Потом тихо выдохнула: — Вот это уже лучше. Гию смотрел на неё. — Я не хотел умирать. Она подняла глаза. Он говорил медленно, будто сам пытался понять. — В тот момент... не знаю. Я просто хотел, чтобы всё замолчало. Шинобу сжала его рукав. — Тогда в следующий раз мы будем искать другой способ заставить это замолчать. — Мы? — Да. — Ты не обязана. Она посмотрела на него так, что он сразу замолчал. — Ещё раз скажешь что-то подобное — получишь вторую пощёчину. Гию опустил взгляд. — Понял. — Хорошо. Она глубоко вдохнула, пытаясь собрать себя. — Сейчас ты выпьешь воды. Потом ляжешь. Я останусь рядом. — Ты должна быть у Канроджи. — Я уже здесь. — Она будет волноваться. — Утром я объясню. — Что скажешь? Шинобу помолчала. — Что мне нужно было вернуться. Гию понял, что она не станет рассказывать. Никому. Это останется между ними. Не потому, что она считает случившееся мелочью. А потому, что понимает: он не переживёт, если утром весь корпус столпов будет смотреть на него так, будто он разбитая вещь. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не благодарите за это. — Почему? — Потому что это естественно. Он не знал, что ответить. Шинобу принесла воду и буквально заставила его пить маленькими глотками. Потом проверила его пульс, дыхание, цвет лица, снова осмотрела повязку. Действовала уже спокойнее, но глаза всё ещё были красными. Гию сел на футон. Ложиться не хотелось. Закрыть глаза означало снова рискнуть увидеть их. Цутако. Сабито. Шинобу из кошмара. Настоящая Шинобу поняла. — Боишься спать? Он не ответил. — Гию. — Да. Она села рядом на пол. — Тогда не спи сразу. — Ты устала. — Сейчас это неважно. — Важно. Шинобу посмотрела на него. — Даже сейчас спорите? — Ты тоже должна отдыхать. Она покачала головой. — Невыносимый. — Ты тоже. Они сидели рядом в полумраке. Ночь за окном была глубокой, почти чёрной. Лампа горела тускло. Комната пахла лекарствами, чаем и чем-то металлическим, от чего Шинобу хотелось снова заплакать, но она держалась. Гию смотрел на свои руки. Одна — перевязана. Другая — дрожала. Он сжал пальцы. Шинобу заметила и осторожно положила ладонь поверх его здоровой руки. — Сейчас не нужно быть спокойным. Он поднял взгляд. — Что? — Вы всё время пытаетесь снова стать спокойным. Не нужно. — Я не знаю, как иначе. — Тогда просто сиди. — Это помогает? — Иногда. Он помолчал. — А если нет? — Тогда я буду говорить. — О чём? Шинобу задумалась. — О чём-нибудь бессмысленном. Например, о том, что Канроджи-сан приготовила слишком много сладостей и пыталась убедить меня взять часть с собой. Гию смотрел на неё. — Ты взяла? — Нет. — Почему? — Потому что уходила тихо. — Она расстроится. — Вероятно. — Нужно будет извиниться. Шинобу посмотрела на него с неожиданным удивлением. — Вы сейчас переживаете о сладостях Канроджи-сан? Гию помолчал. — Это лучше, чем думать о другом. Шинобу медленно выдохнула. — Да. Лучше. Она продолжила говорить. Тихо. О мелочах. О Мицури, которая пыталась не уснуть, но всё равно задремала посреди собственной фразы. О том, как Обанай оставил возле её двери маленький свёрток с любимыми сладостями и сделал вид, что это не он. О том, что Санеми наверняка утром будет злиться, если Ренгоку снова объявит тренировку слишком рано. О том, что Тенгену всё-таки запретили подходить к ремонту комнаты ближе чем на три шага. Гию слушал. Иногда отвечал. — Правильно. — Он всё равно подойдёт. — Санеми будет кричать. — Канроджи заметит. Шинобу говорила, пока его дыхание не стало ровнее. Пока дрожь не ослабла. Пока взгляд не перестал судорожно цепляться за каждый угол комнаты. Потом она тихо спросила: — Лучше? Гию не сразу ответил. — Немного. — Этого достаточно на сейчас. Он посмотрел на неё. — Ты плакала. Шинобу замерла. — Очень наблюдательно. — Из-за меня. — Да. Он опустил взгляд. — Прости. — Гию. — Я знаю. Не надо извиняться. — Нет. Надо иначе. Он не понял. Шинобу посмотрела на него устало, но мягко. — Если хочешь что-то сказать, скажи не «прости, что я существую». Скажи: «Я постараюсь не оставаться с этим один». Гию долго молчал. Потом тихо произнёс: — Я постараюсь не оставаться с этим один. Шинобу закрыла глаза. На её лице мелькнуло облегчение. — Хорошо. Он добавил: — Но я могу не справиться. — Тогда я напомню. — Как? Она посмотрела на него. — Возможно, без пощёчины. Гию коснулся щеки здоровой рукой. — Она была сильная. — Заслужили. — Наверное. Шинобу нахмурилась. — Нет. Не в смысле наказания. — Тогда? — В смысле... — она выдохнула, подбирая слова. — В смысле, я испугалась сильнее, чем смогла выдержать. Гию опустил руку. — Понятно. — Не обижайтесь. — Я не обиделся. — Почему? Он посмотрел на неё. — Потому что ты осталась. Шинобу замолчала. Эта фраза была простой. Слишком простой. Но в ней было всё. Она ударила его, потому что испугалась. Накричала, потому что не могла иначе. Плакала, потому что он оказался для неё важен. Перевязала, потому что была врачом. Осталась, потому что была Шинобу. И Гию понял именно это. Не по словам. По тому, что она не ушла. Шинобу медленно кивнула. — Я останусь. Он не ответил. Она поднялась, взяла свой футон и перенесла его ближе, не за ширму, а на небольшое расстояние от него. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы он видел её, если проснётся. Гию смотрел на это молча. — Что ты делаешь? — Ложусь. — Здесь? — Да. — А ширма? — Сегодня без неё. — Почему? Шинобу посмотрела на него. — Чтобы, если ты проснёшься, ты сразу увидел, что не один. Он замолчал. Грудь болезненно сжалась. — Кочо... — Даже не спорьте. — Я не спорю. — Удивительно. Она легла, но не закрыла глаза сразу. Гию тоже лёг, осторожно, чтобы не задеть перевязанную руку. Лампа оставалась гореть слабым светом. Между ними было расстояние. Но уже не стена. Шинобу повернулась к нему лицом. — Если снова услышишь голоса, назови пять вещей, которые видишь. Гию посмотрел на неё. — Что? — Пять вещей. Комната. Лампа. Стол. Меч. Я. Что угодно. Потом четыре звука. Потом три ощущения. Это поможет вернуться сюда. — Ты сейчас лечишь меня? — Да. — Ночью? — Вы выбрали неудобное время для кризиса. Гию молчал. Потом тихо сказал: — Странная ты. — Повторяется. — Да. — Назови пять вещей. Он понял, что она не отстанет. Гию медленно перевёл взгляд по комнате. — Лампа. — Хорошо. — Стол. — Ещё. — Меч. — Ещё. — Хаори. — Ещё. Он посмотрел на неё. Пауза. — Ты. Шинобу не улыбнулась сразу. Только тихо сказала: — Хорошо. — Четыре звука? — Да. Гию прислушался. — Ветер. — Ещё. — Треск лампы. — Ещё. — Твоё дыхание. Шинобу чуть тише вдохнула. — Ещё. Он долго слушал. — Моё. — Хорошо. Она говорила спокойно, но в её глазах снова блестели слёзы. — Три ощущения. Гию закрыл глаза на секунду, потом открыл. — Пол под футоном. — Ещё. — Повязка на руке. Шинобу напряглась, но кивнула. — Ещё. Гию посмотрел на хаори, лежавшее рядом. — Ткань хаори. — Хорошо. Она медленно выдохнула. — Теперь ты здесь. Гию повторил едва слышно: — Я здесь. — Не там. — Не там. — Это был кошмар. Он закрыл глаза. — Это был кошмар. — И я так не думаю. Гию открыл глаза. Шинобу смотрела прямо на него. — Скажи. Он понял. Дыхание на секунду снова сбилось, но он заставил себя произнести: — Ты так не думаешь. — Никогда. Он молчал. Потом очень тихо сказал: — Спасибо, Кочо. — Спи, Гию. — Ты тоже. — Попробую. — Врёшь? — Немного. — Плохо. — Учту. Ночь тянулась медленно. Гию долго не засыпал. Несколько раз закрывал глаза и снова открывал, проверяя комнату. Лампа. Стол. Меч. Хаори. Шинобу. Она не спала. Он знал. Она лежала тихо, но каждый раз, когда его дыхание становилось резче, её глаза открывались. Она оставалась. И это, больше чем любые слова, держало его здесь. Не в кошмаре. Не рядом с Цутако, которая обвиняла его чужим голосом. Не рядом с Сабито, который смотрел с презрением. Не рядом с тёмной Шинобу из сна. А здесь. В комнате, где пахло травами. Где на руке была повязка. Где на щеке всё ещё жгло от пощёчины. Где настоящая Шинобу лежала рядом и не позволяла ему снова провалиться в темноту. Ближе к утру сон всё-таки пришёл. Тихий. Неглубокий. Но без голосов. Перед тем как окончательно уснуть, Гию услышал, как Шинобу очень тихо произнесла: — Только попробуй снова решить, что тебя можно так просто потерять. Он не знал, сказала ли она это ему или самой себе. Но ответил уже почти во сне: — Не буду. Шинобу повернула голову. — Обещаешь? Пауза была долгой. Сон тянул его вниз, но он всё же нашёл силы ответить. — Постараюсь. Шинобу закрыла глаза. Для начала этого было достаточно. За окном ночь медленно светлела. Поместье ещё спало. Никто не знал, что произошло в комнате Шинобу этой ночью. Никто не слышал кошмара. Никто не видел крови. Никто не видел, как Столп насекомого плакала впервые за много лет. Никто не видел, как Столп воды, который всегда казался холодным и недосягаемым, дрожал на полу, не в силах справиться с голосами в собственной голове. И, возможно, так было правильно. Потому что эта ночь принадлежала только им двоим. Не как тайна, которую нужно стыдиться. А как рана, которую пока нельзя было показывать всем. Шинобу знала: утром боль не исчезнет. Вина Гию не растворится от одного разговора. Старые следы не сотрутся. Кошмары не прекратятся навсегда только потому, что она однажды успела вовремя. Но теперь она знала. И он знал, что она знает. А значит, в следующий раз между ним и темнотой будет не только лезвие. Будет её голос. Настоящий. Твёрдый. Живой. Говорящий: «Ты здесь». «Это был кошмар». «Ты мне нужен живым». И, возможно, когда-нибудь этого голоса станет достаточно, чтобы он выбрал остаться без новой раны. Не сразу. Не легко. Но однажды.