Т-лен1947

      СССР, Москва, 1947 год В послевоенное время в Великом Советском Союзе царила ужасная неразбериха. Люди могли драться за кусок хлеба в холодном шкафу, обвиняя в пропаже своего соседа, с которым они были знакомы с рождения. Граждане не доверяли даже самым близким друзьям. В целом жили в ужасных условиях, где слова «личное» не существовало в привычном понимании. Кто-то был в отчаянии из-за недавней отмены карточек на еду: ведь цены в коммерческих магазинах для многих были не подъемно высокой, хотя большинство всё же отнеслось к этому событию с большим энтузиазмом. К ветеранам относились по-разному: на людях их всегда почитали, но в душе многих раздражало, что они требуют участия и внимания, тянут из окружающих последние эмоциональные силы, особенно если речь идёт о самоварах. Даже тыловики в то время были выжжены дотла войной.       В сорок седьмом ветеран в двадцать три — не редкость, а норма. Женщины, чьи сыновья остались лежать в полях, смотрели на таких, как Федор, с жадной, почти болезненной нежностью. Федор Михайлович Достоевский, бывший младший лейтенант, принимал это как должное, хотя внутри всё сжималось от гадливости. Про таких, как он, обычно говорят: «Молод, да глаза как у старика». Федор за годы войны заработал себе контузию и множество тяжёлых травм, из-за которых в настоящее время ходьба для него — дело возможное, но затруднительное. К врачу в поликлинику он, конечно, ходил, разок-другой. Прописали какие-то таблетки и работу на благо государства: заняться бы трудотерапией, и всё будет отлично. Но Федор не мог работать. Он слаб.       6 утра. Фёдор не спал, он лежал на кровати. Николай, его сосед по комнате и по совместительству «сиделка», уже встал.       Коля прошел к полке, взял графин, пузырек с прозрачным лекарством и стакан, налил Феде воды и капнул туда пару капель лекарства на глазах у Федора, вручив товарищу стакан, лекарство в флакончике тоже закончилось, Коля поставил его на стол чтобы потом отнести в столовую. Фёдор с небольшим презрением в глазах взял стакан и выпил половину. После этих лекарств он никогда не чувствовал себя лучше, да и хуже тоже не чувствовал. Фёдор пытался не обращать на это внимания (хотя если брать таблетки с сильными обезболивающим и успокоительным эффектом ему нравились). — Я больше не собираюсь это пить. Оно-... — ...не действует, потому что ты не до конца пьешь, товарищ! У нас про таких говорят: «Сам винтик не докрутил, а говорит, что деталь бракованная», — Николай говорил и параллельно надевал куртку. Дверь в комнату захлопнулась.       Громкие крики были в столовой, в ушах звенело, Федор не мог разобрать слов среди этих криков. Он лежал, смотрел на облупленный потолок. Николай шел по оживленной улице. Все же стоило встать раньше, уже 6:30 и вся улица стоит у магазина в очереди на хлеб с 4-мя рублями в руках. В таких очередях время длилось очень медленно, во время такого изнурительного ожидания можно было только рассматривать уже знакомые, здешние мрачные пейзажи и лица недовольных людей. В очереди стояли дети, старики. Люди занимали тут место с ночи или даже с вечера. Сегодня Коле очень повезло, ведь в очереди он стоял всего четыре с половиной часа и наконец отправился домой к своему другу.       Гоголь бежал по улице с буханкой хлеба, в очереди на которую он стоял. Друг он споткнул и слегка вскрикнул. Коля посмотрел на хлеб чуть ли не в слезах. Уронил в грязь. С ужасом гражданин сверлил этот хлеб взглядом, конечно он поднял и положил обратно, сам Коля без проблем съел бы такой хлеб, но давать такое дорогому товарищу не хотелось. Он стал думать что делать. Конечно, можно было украсть немного еды из буфета, но проблема в том что сейчас день и на кухне куча людей, готовящих своей семье завтрак. Пришлось стучать в дверь к пожилой соседке Авдотье Матвеевной, которая, ну очень любила Федора. — Здравствуйте. Кто… Николай? — соседка вдруг скорчилась в лице и посмотрела на Николая с некоторым презрением. — Аа! Здравствуйте, бабушка! А у вас есть картошка или хлеб? Я… — Уходи, или милицию вызову. — Дверь резко захлопнулась. — Погодите! Феде!       Дверь медленно приоткрылась, и соседка выглянула. — Феденьке? — Николай кивнул. Соседка закрыла дверь и вышла уже с куском хлеба и картофелем. — Я потом у него спрошу… Не дай боже обманываешь.       Дверь снова захлопнулась.       Николай слегка припевал, пока поднимался по лестнице к своей двери: «Нас к торжеству коммунизма ведет…~».       Николай открыл дверь в свою комнату. Прямо напротив двери на старом стуле у шкафа с наградами сидел Федор Достоевский, который от звука хлопка немного вздрогнул. Федор сразу же покосился на еду в руках Николая.       Николай улыбнулся и протянул Феде тот самый отвоеванный кусок картофеля и хлеба. Глаза Федора слегка блеснули, и он уже дернул рукой в сторону Николая, чтобы взять еду, но вдруг увидел буханку хлеба за спиной Николая. А также увидел, что она испачкана в грязи. Ветеран сразу всё понял. — Ты… — Федор посмотрел на Николая многозначным взглядом.       Николай кашлянул и неловко улыбнулся. Федор прищурился: — Ты обвалял хлеб в грязи и выпросил у кого-то чистые продукты. Чтобы я не ел грязный хлеб. — Верно! Фе…       Федор нахмурился и заговорил тише: — Ты меня, видно, перепутал с кем-то из твоих коллег, таких же крыс, как ты. — Его гримаса исказилась в отвращении. — Оставь эти нежности для тех, кто пороха в жизни не нюхал. Может, ты принял меня за кисейную барышню? Я каждого из своих солдат в лицо помню, помню их последние слова, помню, как похоронки их родным слали… — Эй, ты про моих братьев рот не открывай, интеллигент вшивый… — В голосе Николая проскользнула обида. — Ну и вообще чё ты голову опять ломаешь? Хлеб есть хлеб, картошка есть картошка. Энергию даёт, силы. Как у нас говорят: сил набрался — и к станку, товарищ рабочий. — Увидев недовольную морду Федора, Николай вздохнул. С Федором невозможно спорить, он ведёт себя как вечно недовольный пенсионер, он не возьмет эту картошку и хлеб от Авдотьи. Тыловик отломил кусок грязного хлеба и вручил Федору.       Федор схватил хлеб и отгрыз его, сверля товарища взглядом. Коля взял остаток хлеба и ту самую картофелину. Федору показалось что Николай хотел выйти из квартиры — Стоять. — Федор понизил тон. — Не смей класть это в столовую, Николай.       Федор пробормотал под нос и Николай прочитал по губам: «У каждого тут свои корыстные мысли и у каждого тут руки из одного и того же места растут». Тыловик слегка кашлянул, вздохнул и спрятал хлеб в шкаф, прямо в комнате, чтобы не украли.       Так как у Николая был выходной, он планировал сходить с Федором в поликлинику, к которой тот был привязан, а также забежать в аптеку при поликлинике, чтобы купить все нужные инвалиду лекарства. Уговорить Федю на визит к врачу было невероятно трудно, но Колян был настроен очень решительно и отметил, что, если Федор не захочет туда идти, то белобрысый просто схватит парня за шкирку и потащит туда насильно. Или нет?       Атмосфера в комнате через два-три стала более-менее спокойной. Федя сидел на своем стуле около комода и вытирал от пыли свои награды, пыли на них, к слову, не было. Николай сидел на кровати со странным выражением лица, поглядывая на ящик с Федиными лекарствами и думая о чем-то своем. Серое небо, грязь, слякоть. Федор вспомнил: однажды они провели неделю в укрытии без возможности уйти, без еды и воды. И они ели эту же грязь, они ходили и ползали по ней, а потом ели. Коля же думал о том, чтобы потом как-нибудь починить Федину обувь и сходить в столовую за новым "лекарством". Он решил так и сделать.       Коля встал и направился на нижний этаж.       В столовой было пусто, все гуляют на улице, всё же единственный выходной, воскресенье. Николай заглянул в шкафы, припрятал буханку хлеба, так, про запас.       Николай открыл ящик с разным хламом. В углу, за банкой с солью, притаился знакомый флакон от Фединого лекарства, который Николай поставил сюда утром. Он быстро вытащил его, долил воды из графина, добавил щепотку соли — Он попробовал жидкость на вкус. Слишком пресно. Коля добавил еще. Теперь — то, что нужно. Он аккуратно закрутил крышку и сунул флакон в карман.       Федор даже не обратил внимания на уход Николая. Он сидел и полировал до блеска медаль за отвагу и красную звезду. Он занимался этим очень долго, в полной тишине. Его идиллию нарушил скрип двери. Коля тихо зашёл, пряча приготовленный флакончик в карман куртки, с еще одной буханкой хлеба в руках. Федор напрягся. — Откуда? — Не важно, добыл. Федя, а пошли наконец в больницу! Са-ам же говорил, что тебе лучше стаёт после лекарств. Пошли, ПОШЛИ-И-И-И.       Вдруг Федор переключился с продуктов на больницу. Больницы он ненавидел. — Были у нас врачи на фронте. Приходил с царапиной — уходил без руки. Не собираюсь я идти к этим бумагомаракам в белых халатах. «Общественное благо!» «Герой родины!» Увы и ах, господа, я откажусь от такого.       Пока Федор нес свои тирады, Николай незаметно поставил флакончик на полку с лекарствами.       Вдруг в комнату постучали три раза. — Что за антипартийные буржуйские речи! Дармоеды! Фрицы! Милицию вызову. Антисоветчики, паразиты, тунеядцы, кон-...!       Поток различных оскорблений, варьирующихся в своей оригинальности, прекратил уже тихий шёпот другого соседа. Колян и Федор плохо расслышали, но сказали что-то про больного человека после войны.       Через 5–6 минут шум окончательно затих. —       Николай сидел и подбивал каблук на туфле Федора, используя кусок старой велосипедной шины в качестве набойки, делая всё это на перевёрнутом топоре. Физический труд его успокаивал. — И я всё ещё не собираюсь идти к этим...       Николай вздохнул. — успокойся уже. И вообще. Брат, имей совесть, я всё для тебя делаю, а ты не можешь банально в поликлинику сходить для моего спокойствия? Что за товарищество такое? Ну что это? У тебя вообще есть стыд???       Федор нахмурился. — И с каких же пор мы с тобой братья, Николай Васильевич? — С того времени, как в тридцать седьмом...       Николая быстро прервали: — Молчи.       Слышно было, как за стеной соседка гремит чугунками, а в подъезде плачет маленький ребенок.       Федор отвернулся к окну. Спина его была прямой, неестественно напряженной. Он смотрел на серое небо, на кружащих над крышами птиц и достаточно красноречиво молчал.       Николай потер переносицу. Он знал, что Федор не любит упоминание их прошлого. Коля виновато опустил глаза на туфлю, каблук которой он так и не добил. — Ладно, друг. — Выдохнул Николай, поднимаясь с корточек и отряхивая руки. — Ладно-о. Не хочешь к врачу — и не надо. Я тебя не потащу же, как мешок с цементом. Схожу за лекарствами сам. Че тебе прописывали в последний раз то, товарищ?       Федор дернул плечом. — Бумажки. От них всё равно толку нет: успокаивает на минуту, и всё с двойной силой возвращается. Бог со мной не закончил.       Николай едва заметно закатил глаза. Его это начинало раздражать. В чем проблема этого человека разговаривать как земной человек, а не как вшивый профессор философии? — Так ты скажи хоть, какие бумажки. — Голос Николая чуть дрогнул, и он сам поймал себя на том, что говорит с Федором как с малым ребенком. Несмотря на это, костяшки на руке, которой он держал молоток, побелели, и сама рука слегка задрожала. — Я ж не знаю, что там у тебя болит. Ты же мне не рассказываешь толком ничего... Эм. Дружище. — А тебе и не надо знать, Николай Васильевич. — В голосе Федора привычная колючесть, когда он глянул на шкаф, в котором лежал рецепт. Он звучал устало. — Ты и так много знаешь. Думаешь, если я калека, так я должен перед тобой душой выворачиваться, как перед батюшкой на исповеди? — Да не выворачивайся ты, Господи… — Коля махнул рукой и продолжил копошиться с туфлей и молотком. Желание пробить наглую морду товарища этим же молотком росло в геометрической прогрессии, но Николай его подавил и тяжело вздохнул.       Николай замер. Взгляд его моргнул, плечи чуть опустились, как у побитой собаки, которая всё равно продолжает вилять хвостом. — Уфф...       Он снова опустился на корточки, взял в руки сапог и начал методично вбивать гвозди в каблук. Тук-тук. Тук-тук. Монотонный, успокаивающий звук. Федор смотрел на его макушку, на эти светлые, немного сальные волосы, и изнутри поднималась сложная смесь злости и чего-то ещё. Коля возился с обувью уже почти час.       Федор хотел сказать что-то еще. Еще одну цитату, ещё немного пофилософствовать. Что-нибудь про то, что этот увалень не понимает, с кем разговаривает и что делает. Но в этот момент в дверь трижды постучали. — Феденька? Федор Михайлович, вы дома? — раздался ласковый женский голос из-за двери. — Я это…       Николай тут же подскочил, бросил сапог и чуть ли не бегом кинулся открывать дверь, на ходу поправляя рубаху. Федор же, напротив, как-то обмяк в кресле. Жесткое выражение лица сменилось на усталое и раздражённое. Он не выносил этого. Не выносил эту глупую старуху.       Дверь открылась. На пороге стояла пожилая женщина лет шестидесяти, маленькая, сухонькая, в поношенном, но чистеньком платке на седых волосах. В руках она держала завязанную в узелок тряпицу, из которой торчал краешек черного хлеба. Ее звали Авдотья, но все звали ее просто бабушка. Жила с мужем в соседней комнате, по своим же словам получала пенсию за погибшего сына. — Феденька, родной, — пропела она, проходя мимо Коли, даже не взглянув на него. — Я вот тебе принесла. Молочка и пирожок с капустой. Станешь крепким, совсем как мой Петенька.       Она подошла к столу, поставила узелок и начала развязывать его сухими, дрожащими пальцами. Федор смотрел на нее слегка раздражённо. — Авдотья Матвеевна, не надо, — сказал Федор, но голос его звучал непривычно глухо. — Вы себе оставьте. Сами небогато живете. — Тьфу ты, глупости! — всплеснула руками бабуля. — Я-то старая, мне много ли надо? А ты — молодой, тебе силы нужны. Опять бледный весь, вон глаза как у покойника. Небось опять этот… — она кинула короткий, испепеляющий взгляд на Николая, который стоял в углу, переминаясь с ноги на ногу, — …этот твой «товарищ» не кормит тебя как следует. Вот был у моего Петруши в детстве такой друг...       Авдотья не успела договорить. — Бабуль, ну чего вы сразу на меня-то? — обиженно протянул Коля. — Я в очереди полтора часа стоял, хлеб достал! А потом ещё к вам зашёл! Он сам отказался, съел только грязный! — А ну цыц! — шикнула на него старуха с такой яростью, что Николай даже отшатнулся. — Ты свое «сам отказался» в глотку себе засунь. Я три года за Феденькой хожу! Я знаю, что ему надо. А ты только воздух портишь в комнате. Я за Петрушенькой с детства следила! Он у меня тоже солдат был, летчик.       Она засуетилась вокруг стола, нашла тарелку, положила на нее пирожок, налила молока. Движения у нее были нежные, хозяйские, хотя руки тряслись. — Ешь, Феденька, — она пододвинула к нему тарелку и села на стул напротив, сложив руки на коленях и глядя на него с такой любовью и болью, что у Федора перехватывало горло. — Ты же слышал, что там за стенкой творилось? Опять Григорьич буянил. Я его сразу осадила. Как же можно на больного человека орать. Бесстыжий старый пень. — Да слышал, — Федор взял пирожок, но есть не стал. Подержал в руках, разглядывая неровный, чуть подгоревший бок. — Только я не больной, Авдотья Матвеевна. Я инвалид. Разница... — Какая разница! Ты герой! — горячо зашептала она, подаваясь вперед. — Ты за Родину воевал! Я знаю, я своими глазами видела, как тебя из машины выносили — весь в крови! Мне Петрушка весточку сдал в сорок третьем, он был в твоём взводе, помнишь, танкистом ещё был? Говорит, что ты прекрасный лейтенант и огромный патриот!       Федор молчал. В комнате повисла та самая ватная тишина. Николай замер, даже дышать перестал. Он знал этот вопрос. Авдотья задавала его каждый раз. И каждый раз Федор давал один и тот же ответ. — Не помню... А он был танкистом или... — Да я понимаю, понимаю, — закивала старуха, хотя в глазах ее блеснули слезы. — Ты ешь, ешь, милый. Я потом зайду, посуду заберу.       Она направилась к выходу. Когда бабушка поравнялась с Николаем, она остановилась, посмотрела на него снизу вверх взглядом, полным такой ненависти, что Коля внутренне сжался. — Ты, — процедила она сквозь зубы, — ты у меня смотри. Чтобы Феденька голодным не был. Я о тебе в милицию напишу. Придурковатому инвалида доверили. Небось, жрешь всё сам, а ему огрызки оставляешь. Я знаю вас, тыловиков. — Авдотья Матвеевна... — начал было Коля, но старуха уже вылетела из комнаты, хлопнув дверью.       Он постоял, глядя на закрытую дверь, потом тяжело вздохнул и повернулся к Федору. Тот сидел неподвижно, всё еще с пирожком в руке, и смотрел в одну точку. — Федь, — тихо позвал Коля. — Ты чего?       Федор медленно поднял глаза. В них была пустота. Такая, что Коля понял — сейчас он снова начнет. — Меня так раздражает, что она считает меня своим сыном... Но Петя... Я был командиром стрелкового взвода. — Братан, брось ты, — Коля подошел ближе, хотел положить руку ему на плечо, но Федор дернулся, как от удара, — контузия, все дела, может у память ухудшается, может бабка старенькая, не разбирается, все напутала. — Не трогай МЕНЯ! Ты считаешь что я не помню каким взводом командовал?!       Он отшвырнул пирожок обратно на тарелку, и тот глухо стукнулся о фаянс. — Ты думаешь, я не знаю, что ты на меня смотришь, как на сломанную вещь? — Федор поднялся из кресла, пошатнулся, но устоял. Нога, видно, адски болела, но он стиснул зубы. — «Надо починить Федю, надо отремонтировать, надо накормить, чтобы не сдох». А зачем, Коля?       Он отвернулся, схватившись за спинку стула, чтобы не упасть. Плечи его мелко дрожали. Николай стоял, как вкопанный, чувствуя, как что-то подкатывает к горлу. — Федя, — прошептал Коля голосом, полным боли.       Федор ничего не ответил. Только всё так же стоял, отвернувшись, и смотрел в окно на темнеющее московское небо.       И от этой любви, невыносимой, слепой, нежной, Федору становилось только хуже. Он ненавидел жалость.       Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.