Метки
Драма
AU
Забота / Поддержка
Бизнесмены / Бизнесвумен
Слоуберн
Отношения втайне
Элементы ангста
Страсть
Неравные отношения
Разница в возрасте
Ревность
Первый раз
Тактильный контакт
Защита любимого
Брак по расчету
Обман / Заблуждение
Ссоры / Конфликты
RST
Любовный многоугольник
Соблазнение / Ухаживания
Запретные отношения
Примирение
Сводные родственники
Терапевтический секс
Описание
Чхве Сынхён не собирался становиться чьим-то грехом. Не планировал быть законным для одной и тайным для другого.
Квон Джиён не планировал становиться чьим-то пасынком. Тем более такого молодого мужчины, который старше его всего на двадцать лет и, который, по словам матери, «очень достойный и очень богатый».
Они не должны были влюбляться. Они не могли не влюбиться.
Примечания
В ближайшее время продолжение не выйдет по личным причинам, но постараюсь завершить работу в течение месяца-двух.
Часть 13 - Правда в нижнем ящике.
18 июля 2026, 01:53
Сынхён занёс Джиёна в дом, потому что тот едва стоял на ногах. Сынхён не отпускал Джиёна, держал за талию. Осторожно, как будто нёс хрупкую, драгоценную вещь, которую сам же и разбил. Джиён не отстранялся, у него не было сил даже на это. Дверь лифта в пентхаус открылась. Чанми услышала шаги, вышла посмотреть. Увидела Джиёна - мокрого, бледного, с красными глазами, с разбитой губой, со следом на щеке. Увидела Сынхёна - тоже мокрого, с потемневшим лицом, сжатыми губами.
-Что случилось? Что с ним? Что произошло? Джиён!
-Перебрал с алкоголем, ничего страшного. Поспать и всё пройдёт.
-Перебрал?, — Чанми подошла ближе, взяла Джиёна за подбородок, повернула его лицо к свету, — А это что? Он что, дрался?
-Споткнулся, упал.
-Упал?, — Чанми посмотрела на него. В её глазах горело недоверие, — Сынхён, что произошло на самом деле?
-Я сказал, он перебрал с алкоголем, — повторил Сынхён, — Не надо допроса. Дай ему прийти в себя.
Чанми перевела взгляд на Джиёна. Тот стоял, покачиваясь, и мутно смотрел на неё.
-Мам, — прошептал Джиён, — Не сейчас. Пожалуйста.
-Не сейчас?, — голос Чанми повысился, — Ты приходишь домой в таком виде, и я должна молчать? Ты хоть представляешь, что о тебе подумают? Что о нас подумают? О твоём отчиме? Он уважаемый человек, а ты, сын его жены, шатаешься по городу пьяный, дерёшься, позоришь…
-Чанми, — Сынхён перебил её. Голос его был твёрдым, но не грубым, — Не сейчас. Помоги лучше открыть дверь в его комнату.
Чанми замолчала, развернулась, пошла к комнате Джиёна, открыла дверь. Сынхён завёл Джиёна внутрь, усадил на кровать. Тот упал на бок, сразу свернулся калачиком. Сынхён стянул с него мокрые кроссовки вместе с носками.
-Воды, — сказал Сынхён, обращаясь к Чанми, — И таз, на всякий случай.
Чанми принесла бутылку воды и таз, что стоял в кладовке. Поставила на пол рядом с кроватью.
-Тебя надо переодеть.
-Не трогай меня, — прошептал он.
-Ты мокрый, заболеешь.
-Мне всё равно.
-А мне нет.
Сынхён отошёл к шкафу, открыл дверцу. Достал пижаму, которую они покупали вместе. Светло-серая, с длинными рукавами. Джиён смотрел на эту пижаму и чувствовал, как внутри всё переворачивается от воспоминаний.
-Я сам, — сказал Джиён, пытаясь сесть.
Сынхён подошёл к кровати, сел на край. Джиён дёрнулся, попытался отползти, но Сынхён мягко, но твёрдо положил руку ему на плечо.
-Не бойся, я не сделаю ничего плохого.
-Ты уже сделал, — ответил Джиён.
Сынхён промолчал. Он помог Джиёну стянуть мокрую футболку, и тот вздрогнул от холода, обхватил себя руками за плечи. На его теле были видны засосы от чужих губ из клуба. Сынхён смотрел на эти пятна и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не от брезгливости, а от того, что это он виноват. Он не защитил. Натянул на Джиёна сухую пижаму.
-Ложись.
Джиён лёг на бок, Сынхён накрыл его плотным тёплым одеялом, подоткнул края, чтобы не вылезал холод. Поправил подушку. Постоял секунду, глядя на его рыжие волосы, потом наклонился и поцеловал его в макушку. Сынхён выпрямился, вышел из комнаты. Закрыл за собой дверь. Чанми стояла в коридоре, скрестив руки на груди.
-Он уснёт, — ответил Сынхён, — Побудь с ним. Пожалуйста. Не оставляй одного.
-А ты?
-Я пойду переоденусь и закажу что-нибудь поесть на случай, если проснётся.
Он ушёл в спальню. Чанми постояла секунду, потом открыла дверь в комнату Джиёна, зашла. Села на край кровати.
-Джиён, — позвала она тихо.
-Мам, не надо, — ответил Джиён, не открывая глаз.
-Надо, — Чанми погладила его по плечу, — Что случилось? Ты можешь мне сказать.
-Нечего рассказывать, — Джиён отвернулся к стене, — Я просто дурак. Напился. Споткнулся. Всё.
-А след? Ты не споткнулся. Тебя ударили?
Джиён молчал. Думал о том, что сказать. Правду нельзя. Сынхён ударил его, но не чтобы сделать больно. Только мать не поймёт. Никто не поймёт.
-Я упал, — повторил он, — Правда. Упал и ударился о бордюр.
-Ты меня пугаешь, ты никогда не пил так много. Никогда не приходил домой в таком виде.
-Первый раз и последний.
-Обещаешь?
-Обещаю.
Чанми помолчала. Потом сказала:
-Твой отчим очень переживал. Когда ты не отвечал на звонки, он места себе не находил. Я никогда не видела его таким.
Джиён сжал зубы.
-Правда?
-Правда, — Чанми погладила его по голове, по рыжим волосам, — Он заботится о тебе несмотря на то, что вы плохо начали.
«Если бы ты только знала, как он заботится», — подумал Джиён, но не сказал.
-Я устал, мам. Можно я посплю?
-Спи, — Чанми поцеловала его в лоб, — Я здесь. Посижу рядом.
Она села в кресло у окна, в котором Джиён сидел в первый день и чувствовал себя чужим. Сейчас он чувствовал себя чужим снова. Он слышал тихий голос матери - она напевала себе под нос колыбельную, которую пела ему в детстве. Джиён закрыл глаза и провалился в вязкий, как та вода, которую он пил в машине, сон.
Утро пришло серым, мутным светом. Джиён открыл глаза и долго смотрел в потолок, не двигаясь. Голова гудела, тупая боль пульсировала в висках. Тело ныло, а во рту было сухо, и горло саднило. Он вспоминал вчерашний день по кускам. Рядом на тумбочке стояла бутылка воды. Джиён провёл рукой по лицу, ощупал щёку - след распух. Потрогал разбитую губу, саднит. Встал. Ноги дрожали, но он удержался. Нашёл домашние тапки, сунул ноги, вышел в коридор. Сынхён стоял у лифта, почти собранный - тёмный костюм, белая рубашка, часы на запястье, волосы уложены, лицо гладко выбрито. Никто бы не сказал, что вчера он стоял под дождём и бил человека, которого любил. Он услышал шаги, повернул голову. Их взгляды встретились.
-Я взял тебе отгул на практику, — сказал Сынхён, — Сегодня не ходи, отдохни.
Джиён кивнул. Ничего не сказал.
-Как самочувствие?
Джиён смотрел на него. На его лицо. Красивое, спокойное, и снова непроницаемое. На его руки, которые ласкали и били.
-Нормально, — ответил Джиён. Слово вышло пустым, как и всё, что он чувствовал.
Сынхён кивнул. Не поверил, но не стал спрашивать.
-Завтрак в холодильнике. Рис, курица. Разогреешь. Прими ванну, я положил чистое полотенце и новый халат.
Джиён молчал, прислонившись плечом к стене, и понимал, что этот человек, единственный, кого он любил, сейчас уходит. И они, наверное, больше никогда не увидятся. Джиён ждал, что Сынхён скажет «останься». Ждал, что скажет «я люблю тебя». Ждал, что признает свою ошибку - не самого Джиёна, а все свои слова.
-Джиён… Я не буду тебя останавливать. Сейчас я уеду на работу. Ты можешь собраться и уйти. Мы больше не увидимся.
-Понятно.
Сынхён достал из кармана пиджака плотный белый конверт без надписей. Протянул Джиёну. Тот взял, посмотрел на него, потом на Сынхёна.
-Что это?
-Открой.
Джиён вскрыл конверт дрожащими пальцами. Внутри лежала золотая банковская карта с голограммой, и маленький листок с пин-кодом. Джиён перевернул карту, посмотрел на неё. Не понял.
-Там достаточно, чтобы купить квартиру и всё необходимое. Оплатить учёбу. Хватит на несколько лет.
Джиён смотрел на карту. Потом на Сынхёна. Потом снова на карту.
-Ты меня покупаешь? Чтобы я ушёл и не позорил твою репутацию?
-Я тебя не покупаю. Даю возможность начать новую жизнь. Ту, которую ты заслуживаешь.
-Какую? Без тебя?
-Без меня.
-А если я не хочу без тебя?, — Джиён сжимал конверт так, что бумага мялась, а пластик карты впивался в ладонь через плотный слой.
Сынхён хотел упасть на колени прямо здесь, обхватить ноги Джиёна, прижаться лицом к его коленям и умолять простить за вчерашнее. За всё. Но не мог. Потому что если бы он упал на колени, то уже не смог бы встать.
-Ты сам сказал, что уйдёшь навсегда.
-Я сказал много чего, и ты тоже.
Сынхён не ответил. Боялся, что если откроет рот, то из него вырвется не то, что нужно. Он развернулся и нажал кнопку вызова лифта. Палец дрожал. Кнопка горела красным, но лифт не ехал, как назло. Секунда. Две. Три. Пять. Сынхён смотрел на закрытые двери и чувствовал, как внутри всё разрывается на части. Двери наконец открылись. Будто сам лифт хотел, чтобы этот кошмар закончился. Сынхён шагнул внутрь, повернулся лицом к Джиёну. Хотел запомнить его. Навсегда. Рыжие волосы и влажные глаза, в которых отражался свет из коридора. Джиён стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и смотрел на Сынхёна. Запоминал каждую черту. Лифт не закрывался. Секунда. Другая. Третья. Они смотрели друг на друга, и каждый думал, что это последний взгляд. Что они больше никогда не увидятся. Что Сынхён уедет на работу, а Джиён соберёт вещи и уйдёт в новую жизнь. Без него. Без его запаха сигарет и дерева. Без его низкого голоса, который шептал «слишком красивый для меня». Без его сильных рук, которые гладили его по спине. Без всего, что у них было, и чего ещё не было. Сынхён хотел выйти. Хотел обнять Джиёна, прижать к себе, вжать в стену, поцеловать. Хотел сказать, что всё будет хорошо, что они что-нибудь придумают и он не может без него. Что он умрёт без него. Но не вышел. Двери закрылись. Джиён остался один в коридоре. Смотрел на закрытые двери лифта. Потом очень медленно сполз по стене на пол, сел на холодный паркет, прижал конверт к груди и зарыдал, как ребёнок. Слёзы текли, смешиваясь с соплями и скулящими криками, которые вырывались из горла и бились о стены пустого коридора. А в лифте Сынхён прислонился спиной к зеркальной стене и впервые за много лет позволил себе заплакать. Не сдерживаясь, не вытирая слёзы, не стыдясь. Рыдал в голос, как мальчишка, который потерял всё. Грудь ходила ходуном, плечи тряслись, из горла вырывались хриплые, животные звуки. Он ударил кулаком в зеркало лифта. Стекло разлетелось на осколки, костяшка рассеклась в кровь, на рубашку брызнули капли. Он даже не почувствовал боли.
Лифт открылся на подземном паркинге. Сынхён вышел, шатаясь. Прошёл мимо Maybach, не глядя. Подошёл к мотоциклу, который они вместе чинили с Джиёном в тот вечер, когда Сынхён впервые коснулся звезды на его затылке. Он пнул мотоцикл ногой со всей силы, так, что тот завалился на бок, глухо ударившись об бетон. Сбросил ящик с инструментами - те разлетелись по полу. Грохот стоял на весь паркинг. Сынхён смотрел на этот разгром, на инструменты, которые они вместе раскладывали, и зарыдал снова стоя на коленях среди железок и осколков того вечера, когда всё было хорошо. Он поднялся, вытер лицо, сел в машину. Завёл двигатель и выехал, даже не пристегнувшись. Нажал на газ так, что шины взвизгнули на асфальте. Он не смотрел на дорогу. Не видел ни светофоров, ни машин, ни людей. Видел только лицо Джиёна, последний взгляд перед закрывшимися дверями лифта. Грузовик выскочил из-за поворота внезапно, но Сынхён успел вывернуть руль в последнюю секунду, машина вильнула, задела бордюр, вылетела на встречную полосу и замерла в двух сантиметрах от бетонного ограждения. Сынхён сидел, вцепившись в руль. Ему сигналили десятки машин, водители орали, размахивали руками. Сынхён не слышал. Он смотрел на свои руки в крови. Выдохнул. Медленно, как учили когда-то на курсах управления тревожностью. Включил поворотник, выехал обратно на свою полосу. Дальше ехал спокойно, не быстро, не медленно. Как все. Доехал до работы, припарковался на своём месте. Достал из бардачка влажные салфетки, стёр кровь, достал запасную рубашку, которую всегда держал в машине на всякий случай. Переоделся. Привёл себя в порядок. Вышел из машины снова идеальным бизнесменом и владельцем корпорации, а ведь десять минут назад он разбил зеркало в лифте, едва не погиб под колёсами грузовика и потерял единственного человека, которого любил.
Внутри Джиёна всё кипело. Бессильная злость на весь мир. Он думал о том, как Сынхён стоял в лифте, недосягаемый, и смотрел на него, прощаясь. А потом уехал. Просто уехал. Оставил его здесь. Джиён сжал конверт в кулаке, смял, потом разжал - испугался, что сломал карту. Нет, цела.
-Ненавижу, ненавижу тебя.
Он встал, прошёл в свою комнату, бросил конверт на кровать. Постоял, глядя на него. Потом вышел в коридор и направился к спальне Сынхёна. Джиён толкнул её, зашёл внутрь. В спальне пахло Сынхёном. Джиён узнал бы его запах из тысячи запахов. Кровать была застелена идеально, а вчера на этих простынях они лежали переплетённые, счастливые. Джиён подошёл к тумбочке, открыл ящик. Ключи. Связка ключей. Один из них бронзовый, старый, с круглой головкой, был от кабинета. Джиён знал это, потому что Сынхён показывал ему этот ключ в первый день, когда говорил: «Сюда не заходить. Никогда». Джиён взял ключ, вышел из спальни. Прошёл по коридору, остановился у двери кабинета. Он знал, что не должен этого делать. Знал, что Сынхён убьёт его, если узнает, но злость была сильнее страха. Он хотел отомстить. Хотел найти что-то, что можно будет использовать против Сынхёна - тайну, компромат, что угодно, чтобы сделать ему больно так же, как сделали ему. Он вставил ключ в замочную скважину, повернул. Замок щёлкнул. Огляделся - вот перед ним кресло, в котором Сынхён сидел, когда Джиён впервые забрался к нему на колени. Джиён подошёл к столу и посмотрел на нижний ящик, в который Сынхён убрал блокнот в тот вечер, когда Джиён застал его за рисованием. Джиён дёрнул ручку, заперто. Ключ от этого ящика висел на связке, которую он взял из спальни. Джиён вставил его, повернул. Ящик открылся. Джиён вытащил блокнот, положил на стол. Открыл первую страницу.
Это был он. Квон Джиён. Нарисованный карандашом. Его профиль. Сынхён нарисовал его со спины, тонкая шея, маленькая чёрная звезда на затылке. Джиён провёл пальцем по рисунку, чувствуя, как под подушечкой скользит гладкая, чуть шершавая бумага. Он перевернул страницу. Другой рисунок. Его глаза с длинными ресницами. Нарисованные так детально, чуть растушёванно, с бликами в зрачках, что Джиён узнал себя. Под рисунком надпись, сделанная почерком Сынхёна: «Твои глаза. Самые красивые, что я видел». Джиён сглотнул. Перевернул снова. Его руки. Длинные пальцы, тонкие запястья, татуировки на предплечьях, которые Сынхён нарисовал по памяти. «Эти руки впервые коснулись меня нежно. Я не заслужил». Следующая страница - татуировки на рёбрах. Чёрные линии, которые обвивали торс Джиёна, спускаясь к животу. «То, что он прячет под одеждой». Его губы. Крупным планом, во весь лист. Влажные, чуть приоткрытые, с родинкой над ними. «Самые сладкие губы, которые я целовал. Я хочу целовать их каждый день». Дальше его тело. Не всё, фрагменты: плечи, ключицы, рёбра с татуировками, тонкая талия, изгиб спины. Сынхён рисовал его по памяти, и каждая линия была любящей. Джиён видел, как дрожала рука, когда Сынхён выводил эти штрихи. Перевернул страницу, дальше его тело целиком. Сынхён нарисовал его голым, но не пошло. Как произведение искусства. Выступающие кости, все татуировки, член, который он точно рисовал смущённо. «Он не знает, как он красив». На следующем развороте рисунок, от которого у Джиёна перехватило дыхание. Они оба. Сынхён нарисовал их вместе, как они сидят на диване, обнявшись, как Джиён уткнулся носом в его шею, и Сынхён гладит его по спине. Набросок, незаконченный, но такой живой, что Джиён почувствовал, как слёзы снова подступают к горлу. «Я люблю тебя. Прости, что не могу сказать это вслух». Джиён перелистывал страницы. Там были десятки рисунков. Его редкая улыбка, настоящая, которую Сынхён видел всего несколько раз. Его отчаянные слёзы любви, когда он сидел на коленях у Сынхёна в бассейне. Его спящее беззащитное лицо.
«Ты самое прекрасное, что случилось в моей жизни».
«Я не заслуживаю тебя, но не могу отпустить».
«Каждую ночь я рисую тебя, потому что боюсь забыть».
«Я хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро до конца жизни».
Джиён закрыл блокнот. Слёзы капали на кожаную обложку. В голове был бардак. Не от похмелья, от осознания. Сынхён не врал. Не тогда, в бассейне, не ночью. Он врал утром. Сынхён любил его. Не просто хотел, любил. Так сильно, что рисовал его по ночам, когда никто не видел. Так сильно, что боялся сказать. Джиён прижал блокнот к груди, и почувствовал, как злость уходит, оставляя место не прощению, но пониманию. Он не знал, сколько просидел так, очнулся от звука открывающегося лифта. Голос матери:
-Джиён, ты дома?
Джиён вскочил. Он сунул блокнот под мышку, не успел положить обратно в ящик. Не успел запереть. Да он вообще не успел ничего. Чанми зашла в кабинет. Увидела его с блокнотом, у стола Сынхёна, с заплаканными глазами. Замерла. Она держала в руках пакет с продуктами: свежая зелень, яйца, бульонные кубики. Она хотела приготовить ему суп от похмелья. Сама пошла в магазин, чтобы Джиён почувствовал заботу впервые за долгое время.
-Джиён, ты плачешь.
-Аллергия, пыльно здесь. Сынхён давно не убирался.
-Что ты делаешь в его кабинете? Ты знаешь, что сюда нельзя заходить, даже мне.
-Мам, — Джиён сглотнул. Он не знал, что сказать. Блокнот он всё ещё сжимал в руках. Не спрятать, не объяснить, — Всё нормально. Сынхён сам попросил меня зайти. Нужно было найти кое-что.
-Что?, — Чанми не двигалась с места, — Что он просил найти?
Джиён лихорадочно вспоминал их разговор в кабинете, когда он сидел на коленях Сынхёна и рассматривал вещи на столе. Маленькая стеклянная фигурка. Кот.
-Статуэтку кота. Он сказал, что она где-то в ящиках. Я ищу.
Чанми смотрела на него долго. Потом на фигурку кота, которая стояла на месте, нетронутая. Она не поверила, но ничего не сказала. Слишком напугана была вчерашним. Боялась, что если начнёт задавать вопросы, то ответы разрушат всё, что она знала о своей семье.
-Убери всё. Положи блокнот на место. И пойдём, нельзя здесь находиться без Сынхёна. Ты же знаешь правила.
Джиён кивнул. Закрыл ящик стола, тот, нижний, где лежал блокнот. Но блокнот не положил, прижал к боку. Чанми смотрела на него расширенными глазами.
-Джиён, положи!
-Мам, — Джиён подошёл к ней, взял за руку, — Ты мне веришь?
-В чём именно?
-В том, что я не делаю ничего плохого. В том, что я не хочу навредить Сынхёну.
-Не знаю. Я уже ничего не знаю, Джиён.
-Тогда поверь мне просто так.
Чанми выглядела уставшей.
-Ладно, выходи.
Джиён вышел. Чанми осталась стоять в дверях, с пакетом в руках, и смотрела ему вслед. Потом медленно закрыла дверь кабинета. Заперла ключом, который Джиён оставил в замке. Спрятала ключ к себе в карман. Джиён прошёл в свою комнату, закрыл дверь. Прислонился к ней спиной на секунду, внутри всё дрожало от того, что он только что видел. Джиён подошёл к кровати, положил блокнот на покрывало. Сел рядом, смотрел на него, не открывая. Боялся, что если откроет снова, то не сможет закрыть, прочитает ещё раз эти слова и разобьётся вдребезги. Потому что эти слова были не предназначены лично для него. Они были для самого Сынхёна. Для его бессонных ночей и его боли. Джиён просто случайно их нашёл. Или не случайно. Может, судьба. «Зачем ты врёшь, если рисуешь меня? Зачем готов отпустить, если любишь?». Блокнот молчал.
-Сынхён, — прошептал Джиён в пустоту, — Ты дурак. Ты просто дурак. Самый большой дурак, которого я знаю.
Джиён представил Сынхёна сидящим за столом в кабинете с карандашом в руке. Сосредоточенного, с чуть прикушенным языком. Каким он был в ту ночь, когда Джиён зашёл к нему и увидел, как тот поспешно закрывает блокнот. Сынхён рисовал его тогда. Рисовал его, а не что-то другое. Джиён знал это теперь. Очень аккуратно положил блокнот под подушку, будто тот был живым и мог обидеться, если его бросить грубо. За стеной Чанми гремела посудой. Джиён слышал, как она помешивает, пробует на вкус, как тихо ругается. Она старалась. И любила его. По-своему, неправильно, криво, но любила. Джиён знал это. И от этого было ещё больнее. Джиён лежал и думал о том, что они с Сынхёном оба два дурака, которые не могут нормально поговорить. Которые боятся правды, потому что правда может разрушить всё, что есть. Потому что правда это «я люблю тебя», а они оба не умеют любить правильно. Один в силу юного возраста и отсутствия опыта, другой в силу страха потерять репутацию, семью, работу, себя. Страха, что настоящее счастье, даже если оно неправильное для общества, это не для него. Но Джиён твёрдо решил. Да ещё даже там, на полу в коридоре, с конвертом в руках, глядя на закрытые двери лифта, он уже решил. Он никуда не поедет. Не возьмёт карту. Не соберёт вещи. Не уйдёт в новую жизнь без Сынхёна. Потому что новая жизнь без Сынхёна это не жизнь. Джиён не мог от него отказаться, не мог забыть, как Сынхён смотрел на него в бассейне, будто он был единственным человеком в мире, даже если утром Сынхён назвал это ошибкой. Джиён теперь знал правду. Правда была в блокноте, потому что нельзя нарисовать человека с такой любовью, если ты его не любишь. Джиён останется. Потому что Чхве Сынхён, муж матери - единственный, кого он хочет видеть каждый день. Потому что дом это не стены. Неважно какие стены, старые в общежитии, дорогие в пентхаусе, или совсем другие, новые, чужие. Дом это человек. Его дом это Чхве Сынхён. Его новая жизнь, которую он заслуживает, это Чхве Сынхён.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.