Путь в никуда

Море вновь штормило, палуба потрепанного корабля жалобно стонала под неумолимостью беспощадной стихии, покосившиеся ветрила жили на последнем издыхании, когда как богоравный сражался со штурвалом, пытаясь выправить курс на блестящую холодным светом звезду, дарованную Астреей. Звезда периодически исчезала за тяжёлыми злыми тучами, а сам герой промок до нитки, продрогнув, привязав мощные, но холодеющие кисти к штурвалу, чтобы тот не рвался из рук. Но узлы развязывались. Он не заметил когда — может, пальцы онемели, может, верёвки истлели от соли и воды — штурвал вырывался. Корабль разворачивало бортом к волне. Одиссей попытался ухватиться, но руки не слушались, по ним проехалось шпагами до моментально чернеющих синяков на бледной солёной коже — чёрный корень пульсировал в венах, дергая за нитки нервов, распространяя холод от запястий к плечам, от плеч к сердцу. Белое и чёрное выглядело так красиво, так знакомо, так гипнотически, будто в эту бурю спустился сам Гипнос со своим маковым настоем и окропил его. "Ты устал, правнук." Голос возник не в ушах. Он возник в костях, скребя как по полым трубкам, в самой крови, уже изрядно разбавленной солёной водой за путешествие. В том месте, где чёрный корень уже пророс в нервную систему, как паразит, как опухоль. — “Нет”, — прохрипел Одиссей. — “Нет, нет, нет…” "Ты один. Никто не придёт. Никто не спасёт." Волна ударила в борт. Корабль накренился. Одиссей поскользнулся, упал на колени, ударившись о мокрое дерево. Боль пронзила многострадальную ногу, прострелив подобно луку Артемиды глупого юношу, но он почти не почувствовал жар и жжение — только оцепенение, только холод, только этот голос. "Ты привязал себя, чтобы не потерять контроль. Но ты уже потерял его. Разве нет?" Он попытался встать, дабы не предстать как раб перед покровителем, но ноги не держали. Он попытался закричать. Горло выдавило только жалкий хрип и скулеж щенка, а не ученика Афины, не волка морей. Он попытался вспомнить Пенелопу — но вместо её лица перед глазами возникли молочно-белые глаза, улыбка хищника, крылья на сандалиях. Были ли в тех глазах хоть зрачки? Или бог всегда всё видел и не надо было концентрироваться на чём-то одном, подобно смертным? "Я же говорил. Ты принадлежишь мне." Воздух стал гуще, тяжелее, насыщеннее — как будто кто-то выдохнул прямо в пространство вокруг, как на священной горе Олимп во время бешенства Тифона. Запах ладана. Амбры. Металла. И дорог. Одиссей поднял голову. Он стоял там. Не появился. Не возник. Просто был. Как будто всегда был здесь. Как будто Одиссей плыл не к звезде, а к нему. Гермес сидел на краю палубы, болтая ногами над бушующим морем. Его хламида не колыхалась от ветра — она лежала неподвижно, как ртуть, как саван, не пытаясь сорваться с острых вечно юношеских плеч. Крылья на таллариях были сложены, но Одиссей чувствовал их — как ощущение чужого присутствия за спиной, замерли, подобно крыльям гарпий перед пикировкой. Бог не смотрел на шторм. Не смотрел на полуразрушенный корабль. Он смотрел на Одиссея. И улыбался. "Привет, мой мальчик." Мгновение и Вестник исчез из поля зрения, появляясь прямо за спиной, зависая над палубой, подобно жрецу над алтарём, где Одиссей был жертвенной овечкой. Тихий выдох поверх головы, жесткие пальцы в вихрях мокрых кудрей, направляющие голову к просвету в облаках, которого раньше не было и который всё отдалялся, будто Борей в своей злопамятности закрывал единственный проход:—”смотри туда, о богоравный.” — в последнем слове прозвучала такая явная издёвка, что итакийцу хотелось всхлипнуть и отвернуться, закрыться, спрятаться в свой потрёпанный плащ, облегающий тело и тяжелеющий на плечах от присутствия Бога. —“Смотри.” - голос стал сталью из кузниц Гефеста, пальцы впились лишь сильнее, а вторая ладонь, будто невзначай, впечатала поясницу в штурвал, чтобы выбить воздух из диафрагмы и какие-то мысли из тёмной головы. Губы и жаркий шёпот согревал и холодил за ухом, проходясь как туловище змеи: — “мы можем договориться, правнук. Всё же не совсем чужие друг другу. Так, маленькая уступка с твоей стороны.” Одиссей почувствовал как рука прадеда скользит вниз, на бедро, едва прикрытое ветхим хитоном, готовым разойтись из-за малейшего усилия: —“Всего одна уступка, Одиссей. Я не прошу тебя убить друга или предать жену. Я прошу только…“ — Гермес склонил голову к его шее, и голос его стал тихим, почти доверительным, — “…позволить себе быть тем, кем ты уже стал. Моим.“ Одиссей осознал куда клонит Агорей. Торговля собой за спасение — надо лишь кивнуть, потому что слова не выходили, стекая по задней стенке глотки, падая тяжёлыми камнями, так и не высказанные, дышать становилось всё тяжелее и тяжелее, а рукоять штурвала упиралась под дых, пока руки бога хозяйничали на чужом теле. Одиссей встал на колено, склонив голову, пытаясь смотреть лишь под ноги:—”это честь для меня, да восславятся же деяния твои через аэдов.” - затем на шатающихся ногах, неверной походкой пошёл к трюму. Он спускался вниз по скользким, прогнившим ступеням, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в охладевшем, подрагивающем теле. Внизу было темно — почти непроглядная чернота, где лишь слабый свет из щелей в палубе выхватывал очертания бочек, верёвок, влажных досок, будто попал в усыпальницу пред Аидом. Он замер, прислушиваясь к бешенству стихии за бортом. И к собственному дыханию, которое почему-то казалось слишком громким, как неровные кузнечные мехи. Гермес появился без звука. Одиссей не слышал, как он спускался — просто почувствовал его присутствие за спиной, подобно холодному сквозняку из открытой могилы, волоски на затылке встали дыбом. — “Ты выбрал хорошее место.” Голос бога раздался в тишине, и в нём не было насмешки. Только спокойный елейный лживый бархат со скрытыми ядовитыми кинжалами. Только сейчас Многострадальный понял что это похоже на утробу титана Крона, но его уже поставили на колени. В полумраке было слышно как Гермес откидывает переднее полотнище одеяния, оголяясь лишь там где нужно, приставляя уже истекающую предэякулятом головку к полным, потрескавшимся губам героя, без промедления, без уговоров. Руки покровительно ложатся на голову Одиссея, направляя, не давая отстраниться, надавливая, сжимая локоны, наматывая на кулак. Хочется выплюнуть и вырвать - он ни разу, даже в юности, не был эроменом. Его не касались пальцы наставников, не проникали, он не унижался перед другим мужчиной. Одиссей пытается оттянуть проникновение, упирается резко ослабшими руками в таз прадеда, обхватывает головку не полностью, придавливает языком уздечку чтобы было меньше места и член не скользнул глубже, где унижение будет двойным - мужской пенис и нехватка воздуха. Одиссей себя поправил: не унижение - честь. Честь быть выбранным богом, стать его любимым. Но почему же так саднит горло, тошнит, хочется зареветь и забиться в угол? Гермес же, судя по довольным, протяжным, глухим звукам, вовсю наслаждался, впиваясь не только в волосы, но и в шею, протолкнулся дальше, преодолевая сопротивление глупого юнца, чувствуя как скользит член в напряженной глотке, как труднее и восхитительнее толкаться в сопротивляющуюся плоть, надавливая большим пальцем на нижнюю челюсть, заставляя недовольно и болезненно мычать мальчишку со смертной слабостью на глазах. Одиссей понял что Гермес кончил, по дрожи своего ‘благотворителя' и тяжести утомленного тела, что-то липкое и склизкое заполнило глотку, стекая по пищеводу, а на языке остался неприятный солоновато-сладкий терпкий вкус. Одиссея выворачивает наизнанку. Не рвотой — желудок пуст, спазмы сухие, болезненные, но тело в панике пытается отвергнуть то, чем его только что наполнили. Он сжимается на грязных досках трюма, дрожа всем телом, пытаясь высунуть язык, соскрести это с неба, откашляться, набрать воздуха, пахнущего солью и гнилью — лишь бы перебить этот вкус ладана, озона и чужой, божественной тяжести. Гермес не отстраняется. Он опускается рядом, его хламида ложится на гнилые доски, не пачкаясь, будто лужа ртути растекаясь, серебрясь в неверном свете. Он кладет одну ладонь Одиссею на живот. Не гладит. Массирует. Вдавливая длинные, холодные пальцы глубоко в напряженные, дрожащие мышцы. Находит спазмированный желудок и начинает медленно, методично его разминать, заставляя мышцы расслабиться, а тело принять и удержать. — “Тише, тише, не выплевывай”, — ласково-убаюкивающе шепчет бог, и его голос вибрирует прямо в напряженном прессе Одиссея, отдаваясь в зубах. — “Твое тело такое глупое. Оно думает, что это яд, пытаясь исторгнуть дар.” Одиссей мотает головой, из уголка рта тянется нить слюны. Он хрипит, пытаясь разжать челюсти, выплюнуть всё . Гермес провел безупречно гладким пальцем по шершавой, обожженной солнцем и покрытой солью щеке Одиссея, брезгливо морщась. — “Посмотри на себя. Ты пахнешь солью, потом и отчаянием. Ты похож на подыхающего пса, которого вынесло на берег. Зачем ты портишь всё, мой мальчик?” — шепчет он, и в его голосе звучит фальшивое огорчение садовника, чей любимый цветок тянется к солнцу не в ту сторону. — “Ты пытаешься вычистить себя. Но ты должен пахнуть мной. Ты должен чувствовать мой вкус на языке, пока не уснешь. Пока не проснешься. Пока не умрешь”. Он снова надавливает на живот, и Одиссей выгибается, подавляя рык, когда спазм отступает, уступая место тяжелой, тошнотворной сытости. — “Глотай”, — приказывает Гермес мягко, проводя пальцем по его кадыку, заставляя того сглотнуть собственную слюну, пропитанную вкусом бога. — “Мой цветок внутри тебя должен пить. А ты — просто сосуд. Хороший, терпеливый сосуд. Разве тебе не льстит, что я выбрал именно тебя для своего нектара?” Гермес же не стал ждать пока герой придёт в себя окончательно, поставил на колени, игнорируя полувозбужденный пульсирующий орган мужчины, заставив принять позу скота перед покрытием. Его собственный член вновь налился ихором, пока он возился с мальчишкой, поэтому решил немного поиграть, потирая дрожащие мышцы, разбивая десятилетние зажимы в пояснице и бедрах, и, казалось, когда Одиссей слегка расслабился и даже не хныкал, покрыл его, пока не проникая, просто навалившись сверху, клеймя свою собственность. Зубы бога путешественников и воров впились в шею, натягивая кожу, всасывая, лопая сосудики и оставляя отметку, пока во рту не стало солоно и металлически от смертной влаги, но не до того чтобы вырвать шмат мяса. Гермес голоден иначе чем Эмпуса или Керы. Гермес завороженно смотрел как багровеют его следы, будто невиданные цветы - кровь быстро сворачивалась, окрашиваясь в чёрный в этой полутьме сырого и затхлого трюма посреди ничего, будто плывут в Первородном Хаосе. Но этого оказалось мало богу дорог, а потому засунув пальцы в рот итакийца, собрал вязкую слюну с его семенем и поднёс пальцы к заду правнука, раздвигая ноги коленом, пока Одиссей пребывал без чувств. Мальчик заслужил эту благодать – немного разработать чтобы им обоим было не так неприятно. Многохитрый думал, что всё кончилось, когда почувствовал, как пальцы Гермеса — влажные от его же слюны — скользнули ниже, раздвигая, вдавливаясь туда, куда не входил никто. Ни враг, ни друг. Никто. Одиссей хотел рвануться вперёд, к штурвалу, к свету, к чему угодно, но тело не слушалось, даже мышцы разом отказали - как тряпичная кукла. Только доски под пальцами, только холодный воздух на спине, только ощущение чужого — сухого, горячего, неумолимого — у входа. “Это мистерия. Это посвящение. Меня избрали.” — думалось герою, ведь из груди вырывался максимум хрип, как у умирающих под Троей, когда их добивали копьём в живот. Он не понял, когда прозвучало первое «спасибо» в голове. Может быть, когда пальцы ушли, уступая место чему-то большему. Может быть, когда боль стала невыносимой, а он всё равно не смел закрыться — потому что закрыться значило отвергнуть бога. — “Громче”, — шёпотом приказал Гермес, входя до конца. — “Я хочу слышать, как мой правнук благодарит меня за то, что я милосерден.” И Одиссей заговорил. Сначала шёпотом, сквозь неторопливые толчки. Потом — сквозь зубы. Потом — когда голос сорвался, и остался только хрип, слёзы, слюна и доски под разбитыми коленями — он всё равно шевелил губами. “Спасибо. Спасибо. Спасибо.” Божественное семя было тёплым. Оно растеклось внутри, чужое, липкое, живое. Одиссей чувствовал, как оно вытекает, скользя по дрожащим бедрам, капает на дерево, смешивается с его собственной кровью от разбитых коленей. — “Хороший мальчик”, — услышал он над собой. И понял, что Гермеса уже нет. Лежа на боку, чувствуя, как трюм качается вместе с кораблём, как волны бьют в борта, пытаясь перевернуть петеконтеру, как внизу живота пульсирует что-то тёплое и чужое, резонируя с корнями моли, сдавливающими тело и рассудок, прорастая подобно шипящим тварям из Аида, когда-то гордый живой человек затихал с шепотом: — “Спасибо… спасибо… за честь…”