Путь в никуда

Небо над морем уже темнело, когда Одиссей стоял у обрыва и смотрел вниз, глядя как разбиваются волны о камень. Его путешествие затянулось - уже почти год он был в плену у Цирцеи, относящейся к нему скорее как к несмышленному мальчишке, чем как к хитрому противнику. Но не это занимало мысли героя: Цирцея беременна. От него. Одиссей считал дни и ночи, искренне надеясь что это не его семя оставило след в чужом теле. Многохитрый просто не принял бы этого ублюдка, появись он на свет - всё это было лишь ради друзей, ради возвращения домой, как он себя убеждал. Море бесновалось, будто Посейдон вновь хотел потопить человечество или старец Океан разлепил веки и вспомнил о похищенной дочери и метался в поисках, последние лучи ложились на воду и пену, когда Селена вывела свою колесницу, поехав по пути брата, не обращая внимания на творящееся внизу. Ни одному богу не была интересна участь и несчастье маленького человечка, застрявшего в своих мыслях где-то там, далеко, где воспоминания стирались подобно следу на песке. Волосы трепал холодный ветер, закручивая непослушные пряди, плащ рвался взлететь и упасть камнем в морскую пучину, сорвавшись с загорелых плеч. Одиссей повторил 'Цирцея беременна' про себя как мантру. Верить в это совсем не хотелось, но все факты были налицо. Дочь Гелиоса возлежала лишь с ним за последнее время, тянула свои нежные руки с коготками, поила, кормила, играла на кифаре по вечерам, а по ночам он готов был расстаться со всеми воспоминаниями, когда она кружила голову шлейфом ароматов, подобно Афродите, сияя жемчужной улыбкой и раздаваясь колокольчиком, пока он ловил её тонкие паутинки-одеяния. Ветер, несущий запах соли, мокрого камня и грязной пены со склизкими гнилыми водорослями, не утихал, лишь сильнее задувал - в лицо, под хитон, бил наотмашь, заставляя задыхаться. Одиссея не спасал ни край плаща, ни рукав - как только пытался вдохнуть хоть немного воздуха, то предательски вспоминал ладан, амбру и розы, когда Цирцея лениво игралась с его локонами, устроившись на плече в неге. Он пытался вытравить из своей памяти этот сладкий яд, жадно глотая ледяные ветра, выбивающие весь воздух из груди. Одиссей резко отвернулся, подставляя утёсу и Борею спину, пытаясь отдышаться. На возвышенности, окружённый молодой порослью, кустарником и оливами, громоздился дворец, закрывая собой даже низко летящую Селену. Одиссей вскинул голову, прослеживая взглядом по колоннам, по рабам Цирцеи, разносящим огонь по жаровням, освещая вечерний сумрак и диковинных зверей - любимцев чародейки, свободно гуляющих по двору. Мысли тянуло как в омут к бастарду - Цирцея светилась так, будто сама Никта посветлела, гладила округлившийся живот, искала глаза Одиссея. Одиссей не хотел ребёнка - уже есть, родной, от жены. Это была несправедливая ошибка, насмешка Ананки, оскал Мороса. Герой отказывался верить что повинен в зарождении новой жизни под сердцем у нелюбимой. Мысли летали, кружили, оседали и снова взметнулись как стая испуганных птиц, бились о стенки черепной коробки, разбиваясь, размазываясь в кляксы чтобы осесть на дне сердца как муть и тяжесть, чтобы затем остаться невысказанным в глотке и подохнуть как бродячие псы - ненужные, бестолковые, агрессивные, бешеные, смердящие. Пальцы на крепких шрамированных руках мелко дрожали, когда царь Итаки представил что сейчас придется вновь подниматься ко дворцу и видеть пышущую здоровьем, блеском и весельем дочь Солнца, стоящую босиком на плитах возле дворца, вглядывающуюся вдаль, туда, куда ушёл отец её ребёнка. Ветер нежно трепал её золотые распущенные волосы, играя и завивая в причудливые вихри небесного тёплого золота. Огни жаровен мягко освещали округлившуюся женственную фигурку, бликуя на длинных полах одежд, будто сотканных из самого рассвета розовоперстой Эос. Многохитрый потянулся к этому свету как мотылёк на пламя, к теплу и очагу, но тут же сжал челюсть и кулаки до хруста, внутри проносились обрывки:”опоила, заколдовала, тварь.” - ветер начал потихоньку отдаляться, устремившись дальше, в вышину играться с тяжёлыми свинцовыми тучами, сгонять их как стало и переносить дальше, то ли в поверженную Трою, то ли за Геркулесовы столбы. Чтобы разбить чужие чары, нежно наложенные ласковой женской рукой, Одиссей пытался вспомнить строгий профиль своей любимой, ночь от ночи прядущей на станке мотивы Спарты, которую оставила ради него, но вспыхивали совершенно иные мотивы: взлетающие снопом лучей золотые волосы и руки на его теле с коготками. Вместо воспоминаний о гулении сына с тёмными как агат глазами - травоглазая со смехом колокольчиками и удушающий яд сладости бархатной кожи чародейки. Холод сковал сердце богоравного героя - Мнемозина забрала свои дары и подкидывала, будто ехидно ухмыляясь, что-то чужое, с острова. С глухим рыком, поднимающимся к глотке, Одиссей поднял камень, поросший зелёным мхом, в цвет глаз Цирцеи и в бешенстве швырнул с утёса в беснующиеся морские волны. Тот исчез с резким хлопком, исчезая в грязной пене. Где-то внутри, на задворках сознания, куда не взглянуть просто так, послышался самодовольный бархатный смешок, проскрежетавший и пощекотавший первые позвонки:”тяжело, правнук?”