Путь в никуда

От чужого смешка в голове хочется закрыться, спрятаться, сжаться как когда на тебя оглядывается Танатос у чьего-то последнего приюта. В свисте ветра не слышно лёгкой как перо, танцующей походки, текущей как тело ядовитой змеи. Чьи-то пальцы покровительственно ложатся на затылок Одиссея, слегка дергая грязные, солёные от моря и влажные от умасливания, антрацитово-черные тугие кудри, когда герой рвался обернуться. Когда хватка ослабла, а удара не последовало, Одиссей, наконец, обернулся, чтобы замереть как кролик перед пастью Цербера. Гермес сидел на камне, спокойно болтая ногами в воздухе, расслабленно откинувшись на локоть, небрежно положив кадуцей на бёдра, не замечая ни ветра, ни брызг - его хламида растеклась по поверхности как лужа ртути, а глаза, отливающие молоком, слегка прищурены как у сытого кота на солнышке. Вечный юноша усмехнулся, потянувшись:”выглядишь ужасно, правнук. Ветер, холод, беременная ведьма, друзья-свиньи. Тяжело жить, когда весь чудесный мир против тебя?” Одиссей, оторвавшись от созерцания своего предка, невольно покраснел, опустившись на колено, как того требовали обычаи, склонил голову, чувствуя как сердце замирает от каждого слова Эриуния. Выдох вырвался совершенно случайно - ветер до сих пор бил в грудь, в лицо, хлестал сочной травой по ногам, небо давило. Гермес небрежно достаёт цветок из складок белоснежно-серебристой хламиды, вертит в жилистых пальцах, трогает молочно-белые лепестки, тянется слизать нектар из середины и переводит косоватый взгляд на правнука, словно забыв о его существовании на эти несколько минут, лениво отмахиваясь кадуцеем, чтобы тот встал с колена. Лаэртид поднимается, не глядя. Смотрит куда угодно, но не на покровителя его семьи, подходит постепенно, не смея шагнуть ровно - ноги заплетаются, тяжелеют, становясь непослушными как подушки, набитые лебединым пухом. — Это Молли, Одиссей. Одно растение из подземного мира, растёт как сорняк, даже к плащу прицепился, — взгляд холодных глаз стал на полсекунды ярче, будто вспыхнувшие зрачки хищника, Гермес погрузился пальцами в мясистую сердцевину цветка, прикрывая глаза от разлившегося запаха ладана и свежести, а затем облизнул пальцы, покрытые золотистым соком, длинным языком. Взгляд из-под полуопущенных густых ресниц скользнул по правнуку:”забери, если хочешь. Чëрный корень пустит жилы в твою кровь и закроет сознание от яда Кирки. А лепестки дадут сил уйти - построить корабль и уплыть. Ты же так желаешь свободы, верно?” Секунда. Одиссей моргнул, а на камне ни следа прадеда, тот уже сзади, слегка наклоняется чтобы рассмотреть мужчину, улыбается приветливо, но глаза под шляпой не видно, лишь отблеск. Ветер налетает с новой силой, трепля полы одежд, пытаясь вырвать деревья с корнем, швыряя в лицо солью и брызгами от беснующегося моря, когда Логий жарко шепчет на ухо, удерживая цветок перед глазами Одиссея: — “Единственное условие, Одиссей. Растение питается моей силой. Пока корень в твоей крови, ты будешь слышать мой голос. Ты будешь знать, что я рядом. И ты будешь... принадлежать мне. Совсем немного. Просто как плата за спасение. Разве это не справедливая сделка?” Одиссей, завороженный цветком кивает, хочет его взять в руки, но Гермес быстрее - мягко надавливает на кадык, заставляя приоткрыть рот и засовывает два пальца, увенчанных золотом, вместе с цветком, фиксируя челюсть, чтобы не укусил. Зрачки итакийца резко сужаются, из-за лепестков невозможно вздохнуть, из-за пальцев невозможно закрыть рот, они ощущаются как удавка, тело невольно обмякает как кукла, падая на каменное плато, разбивая колени до крови. Перед глазами плывет, вспыхивая золотистыми искрами от боли, чужие руки успели дёрнуть за волосы. Взгляд шарит по земле, натыкаясь на ступни Вестника, обутые в таларии перед носом. В глазах померкло, Одиссей так и не осознал, когда успел уткнуться в ноги Гермеса, свернувшись калачиком. Что-то щипало щёки - солёная влага на лице - его собственная или ветер принёс брызги с моря? Тело выгнулось струной кифары Аполлона - ужасная, подавляющая, острая боль, сотни, тысячи игл пронзили сосуды и кровоток, вцепляясь, срастаясь. Перед глазами, наконец, пронеслось видение как его удерживает Пенелопа, сидя на бёдрах, что-то шепчет, но слов не разобрать, хочется вдохнуть её запах, напомнить себе как пахнет, но вместо этого - кашель с рвотой, забивающие трахею и носоглотку. Кажется, что даже кость где-то хрустнула - то ли прадед отпихнул, то ли сам забился в судорогах, но тепло исчезло - осталась лишь боль, сорванное горло и молочно-белое ослепление, подобно лепесткам цветка и глазам Гермеса. Через тысячелетие боли или миг слышится довольный вздох сверху:”мой мальчик, нам пора.” Одиссей открывает запавшие, заплаканные глаза, всё ещё чувствуя ядовитые отголоски в теле. Небо давит, будто сам Уран свесился посмотреть на чужие страдания, сквозь набат загнанного сердца слышатся равнодушные взрывы волн, отдающие ярой болью в висок. Тело не слушалось, вздрагивало, сжималось, но Одиссей встал как мог, не смотря в глаза своему покровителю - и так показал слабость перед родоначальником ветви. Опустился на колени, смотря преданно, как собака, чтобы поцеловать подол белоснежного хитона, едва прикасаясь губами. Гермес не дал и этого - рот правнука был испачкан рвотой и пустой желчью с лепестками молли. Во рту всё ещё стоял вкус унижения - металлический, с горчинкой и кислотой. Вестник перетек как горный ручей наверх, к тропинке, ведущей ко дворцу, бессмысленно срывая верхние побеги, отщипывая по кусочку, раскатывая в руках и оставляя их за собой как след, чтобы царь Итаки не отставал и не заставлял ждать. Тропинка вилась подобно гадюке, вылезшей из норы, но вместо чешуек острые камни, впивающиеся в тонкие сандалии и изломанные корни, жадно вгрызающиеся в телеса Геи, пьющие влагу из недр. Психопомп шёл легко, будто танцуя, крылышки таларий возбужденно подрагивали, едва касаясь щиколоток Вестника. Одиссей же продирался следом, будто бурлачил галеру. По икрам хлестали низкие травы, ветви олив шумели, лапы кипариса отдавали мокрой землёй и терпким хвойным холодком, как на похоронах. Звери Цирцеи вместо привычного рычания, тихо поскуливали, поджимая хвосты, даже её любимый златогривый лев мяукнул как котёнок и поспешил убраться с дороги. Дворец приближался - час от часу становилось легче идти, тропинка превращалась в мраморную крошку, а затем и вовсе в плиты с чёрными и серыми прожилками-узорами. Из парадных дверей неслось нестройное пение, смех, тепло человеческих тел, бой барабанов, сладко-горький дым жертвенных костров в честь богов и богинь, амбра, мускус полураздетых разгоряченных вином и танцами тел, ладана, перезревших на солнце фруктов - тронешь, брызнет. И посреди всего этого Цирцея, мягко прижимающая нежную ладонь к растущему животу, что-то говорящая вполголоса. Увидев отца своего ребёнка, волшебница смягчилась, опустив плечи. Неспешной поступью пошла в его сторону, отставляя чашу с мятным отваром. Но её лицо изменилось, став более серьёзным, когда почувствовала исходивший от Одиссея запах - металл, кислота, свежесть кипариса. Одиссей поднял руку, прерывая музыку и гомон толпы: — “Цирцея, спасибо за ксению, но я ухожу, ты была хорошей хозяйкой.” Она ждет, что он потребует вернуть людей, но герой смотрит на неё холодными глазами мёртвой рыбы, произнося: —”Мне нужен корабль. И попутный ветер. А мои люди... они и так хорошо едят желуди.” Цирцея не отводит взгляда первой, её глаза цвета травы сковало ночным льдом. Она ждала мольбы, ждала страсти, ждала хоть какой-то эмоции. А видит перед собой лишь красивую, пустую оболочку, которая только что отмахнулась от её божественного дара, как от назойливой мухи. Будто на секунду взглянула на асфоделевы поля. Её гордость — гордость дочери Титана — вспыхивает, тени в комнате начинают сгущаться, подчиняясь её гневу, волосы горят как рассвет, выбившись из идеальных кос, рассыпавшись по гладким плечам подобно лучам. — “Ты думаешь, что можешь просто уйти, Одиссей?” — её голос вибрирует, заставляя камни дворца дрожать. — “Ты отвергаешь кровь Солнца. Ты плевал на то, что я, богиня, носила в себе твое семя. Ты думаешь вернуться к своей смертной жене как герой?” Одиссей даже не моргает. Без вины, без страха, его новая, хищная гордость, соразмерная, но не равная богам, лишь усмехается внутри него. Он готов возразить, но Цирцея поднимает руку, и её глаза загораются золотым, обжигающим светом. — “Слушай же своё проклятие, Многохитрый.” — шепчет Кирка, и её волосы развеваются, словно языки небесного пламени, заставляя жмуриться. — “Ты спешишь домой, к своему трону и своей верной жене. Но твой дом не примет тебя с миром. Сын, которого ты так презираешь, пойдет по твоим следам. И в тот день, когда ты будешь чувствовать себя в полной безопасности, когда ты будешь обнимать своего законного наследника... Тень Солнца настигнет тебя. Рука, не знающая отца, оборвет твою нить. Ты умрешь не от руки врага, а от крови, которую ты сам отверг!” Она опускает руку. Тишина. Он смотрит на неё, медленно наклоняет голову набок и... смеется. Тихо, безрадостно, но абсолютно искренне, будто принял Лиссу-безумие в няньки. — “Пусть попробует,” — говорит он спокойно, разворачиваясь к выходу. — “Но сначала мне нужно добраться до дома”. Корабль стоит, ждёт своего хозяина, Одиссей поднимается по шатающимся балкам, трогает дерево, знавшее прикосновения сотен людей и волн — полированное как озерная гладь. Корабль отчалил, и только тогда Одиссей обернулся. На берегу, у самой кромки воды, стояли они. Свиньи. Его люди. Те, кто шел с ним под Трою. Те, кто выжил на острове циклопа. Те, кто верил, что он вернет их домой. Они хрюкали, визжали, скребли копытами песок, пытаясь взобраться на доски, протягивали к нему свои свиные морды с тоской в глазах — человеческой тоской в глазах животных. Один из них — самый крупный, с клочьями шерсти, когда-то бывших плащом — бросился в воду, поплыл к кораблю, загребая копытами. Одиссей смотрел. И не двигался. Рука сама потянулась к веслу — оттолкнуть, ударить. Но он сжал его так, что старое дерево затрещало. Не ударил. Не оттолкнул. Просто смотрел, как свинья тонет в волнах, как её уносит течением обратно к берегу, к остальным. В это мгновение понял: он не чувствует ничего. Ни вины. Ни боли. Ни жалости. Только холодное облегчение и щекотку в районе первого позвонка, будто кто-то за спиной улыбается.