Отсрочить неизбежное

810год.

— Слушай… надолго ли ты? — мой голос предательски дрожал, я судорожно сглотнула подступивший к горлу горький ком. Мне было страшно. До безумия, до дрожи в поджилках страшно остаться одной в этом сыром полумраке. — Возможно, надолго. А может, и навсегда, — Кенни поудобнее устроился рядом со мной на покатой черепичной крыше ветхого домика и закинул руки за голову, глядя в глухой каменный потолок подземного мира. — Когда вернешься… расскажешь, какое оно? — с моих глаз одна за другой покатились горячие слезы, оставляя чистые дорожки на испачканном пылью лице. — Расскажешь, какое небо там, на поверхности? И какие звезды на самом деле? Кенни на секунду замолчал. В его извечной циничной усмешке вдруг промелькнуло что-то неуловимо мягкое, почти человеческое. Он повернул голову и посмотрел на меня — так искренне, как не смотрел, пожалуй, никогда в жизни. — Нет, Тедди. Рассказывать я тебе ничего не буду, — тихо, но твердо отрезал он. — Я тебе их покажу. Обещаю. — Не бросай слова на ветер, старик, — я резко отвернулась, утирая слезы рукавом и упрямо вздернув подбородок. — Если уж я когда-нибудь и увижу это чертово небо, то только своими собственными силами. Он лишь глухо, хрипло рассмеялся, и этот звук эхом разнесся над притихшими, грязными трущобами. — Ты точь-в-точь так же говоришь и о своем будущем. Всегда хорохоришься. — А разве мы сейчас говорим не о нем? — я повернулась к нему, ловя его взгляд, в котором за маской безразличия скрывалось слишком многое. — Я просто пытаюсь верить в лучшее, Кенни. И ты прекрасно это знаешь. Что бы ни случилось, всё в этом мире в конечном итоге ведет нас туда, куда мы хотели попасть изначально. Аккерман на мгновение замер. Его наполненные вечной мудростью глаза блеснули в полумраке подземелья. Он медленно поднялся, поправил воротник своего поношенного плаща и, прежде чем спрыгнуть с крыши, бросил через плечо: — Что ж… Тогда я точно знаю, где искать тебя в будущем. Не скучай, Теодора.

842год.

Солнце сегодня светило ярко как никогда. Его знойные, золотисто-желтые лучи упрямо пробивались сквозь зазоры между крышами домиков, заставляя меня то и дело жмурить глаза и прикрывать лицо ладонью. Стоило взять с собой хотя бы старый зонтик или солнцезащитные очки, чтобы хоть как-то спастись от этой аномальной, удушающей жары, но я, конечно же, об этом не подумала. При всем этом народу на улицах сегодня было не протолкнуться. Вместо того чтобы спасаться от духоты в прохладной тени своих жилищ, всем жителям Шиганшины позарез преспичило выйти на площадь. Город отмечал Праздник солнца. Впрочем, я ничем не отличалась от этой гудящей толпы. Хоть стрелки часов уже и близились к вечеру, на улице оставалось непривычно светло. Вокруг рекой разливались праздничные торговые ряды: на одних витринах, обложенные колотым льдом, красовались свежие молочные продукты, на других — ручные поделки, плетеные веревочки с маленькими деревянными фигурками солнца, яркие плетеные браслеты и начищенные до блеска брошки. Но главным, самым узнаваемым украшением Дня лучей был ободок из пышных желтых цветов. Их продавали буквально на каждом углу, и голова почти каждой девчонки в толпе была увенчана этим маленьким венком. У меня такой тоже был, и далеко не один. Уже второй год подряд, словно соблюдая какой-то негласный ритуал, я покупала себе новый. По правде говоря, это был мой самый любимый праздник в году. И пускай местное население считало его немного странным, и в нем не было так много глубокого смысла, как в том же самом Новом году, я чувствовала с этим днем какую-то необъяснимую, почти сакральную связь. Правда, каждый год мне приходилось праздновать его в полном одиночестве. Я неприкаянно разгуливала по оживленному городу в тщетных поисках веселья, чувствуя себя чужой среди этого чужого праздника жизни. Кенни в последнее время совсем перестал приезжать в наш тихий пограничный округ. Судя по всему, в Королевской столице у него появлялось всё больше и больше опасных дел, связанных с Центральным отделом Военной полиции. В последний раз я видела его высокую, сутулую фигуру на своем дне рождения. А сейчас на календаре было уже 17 июля. Прошел второй месяц абсолютной, звенящей тишины. Я поправила цветочный ободок на голове, силясь отогнать подступающую к сердцу тоску. Все-таки за два года проживания здесь я уже успела окончательно привыкнуть к одиночеству. Моя нынешняя жизнь казалась довольно скучной и даже слишком спокойной — непривычно тихой после того кошмара, через который мне пришлось пройти. Я сделала глоток прохладного лимонада, купленного на праздничной площади, и прислонилась к прохладной каменной стене одного из домов. Мимо меня, смеясь, пробежала группа детей, державших в руках бумажные вертушки. Иногда это спокойствие, подаренное Аккерманом, душило меня. Оно казалось фальшивой ширмой, за которой скрывалась буря. Кенни дал мне безопасность, но вместе с ней — изоляцию. Я была жива, сыта, у меня была крыша над головой и книги по медицине, но у меня не было никого, с кем я могла бы разделить этот теплый июльский вечер. «Скука — это лучшая участь для такой, как ты», — мысленно повторила я его любимую присказку, которую он ворчал, когда я начинала жаловаться на однообразие. Возможно, он был прав. Я поправила сползающий на лоб венок и сделала глубокий вдох. Солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая Стену Мария в багровые тона. Я медленно пошла в сторону своего дома. Путь предстоял довольно долгий, через половину оживленного округа, и мне отчаянно хотелось добраться до постели прежде, чем полностью стемнеет и город поглотит густой ночной мрак. Свернув на одну из не самых благополучных улиц, я мгновенно почувствовала, как всё моё тело инстинктивно напряглось. Прямо возле дороги, преграждая путь, собралась кучка местных парней. Они о чем-то громко, мерзко переговаривались и сыпали сальными смешками. Пройти мимо них незамеченной у меня точно не получилось бы — улица была слишком узкой. Как я и боялась, один из заводил сразу обратил на меня внимание, и вся шпана тут же уставилась на одинокую девчонку с венком на голове. — Эу, девчонка! В такое время одной гулять опасно, — раздался писклявый, неприятный голос из толпы. — Хочешь, проводим? А то здесь темно, опасно, знаешь ли… — подхватил второй, криво ухмыляясь. — Не нужно, я сама доберусь, — отрезала я, ускоряя шаг и пытаясь обойти их по дуге. Но стоило мне поравняться с ними, как один из парней резко выкинул руку вперед и грубо перехватил мое запястье. — Ну чего ты такая грубая? Мы же просто хотим по-хорошему помочь, — осклабился он, потянув меня на себя. — Спасибо за предложение, но я сама доберусь. Отпустите! — мой голос предательски дрогнул. — Да чё ты заладила: «сама доберусь, сама смогу»?! — раздраженно рявкнул он. Сильным толчком в грудь парень швырнул меня на брусчатку. Я не удержалась и больно упала на землю, ободрав ладони. В ту же секунду хулиганы обступили меня со всех сторон, перекрывая небо. Они загомонили, начали что-то оскорбительно выкрикивать, и от страха и унижения у меня кругом пошла голова. — Эй, вы. Отойдите от неё, — вдруг раздался откуда-то сзади девичий голос. Совсем еще детский, но пугающе твердый, уверенный и холодный. Парни удивленно обернулись, разом притихнув. В образовавшийся просвет мне в глаза бросился силуэт маленькой фигурки. Черные волосы, глубокие темные глаза… На долю секунды мое сердце остановилось. Она была безумно похожа на мою сестру. — Слышь, дрянь малолетняя, — процедил вожак, сделав шаг навстречу девчонке. — Беги отсюда, пока мы тебе задницу не надрали. — Отвалите от неё. По-хорошему, — ровно повторила она, даже не шелохнувшись. В её позе не было ни капли страха. — А то что? Мамке своей пожалуешься?.. Не успел хулиган договорить последнее слово, как черноволосая девчонка с какой-то космической, неестественной скоростью взвилась в воздух. В едином плавном, но сокрушительном порыве она замахнулась ногой и с разворота ударила его прямо в челюсть. Пацан рухнул на камни без единого шанса, мгновенно потеряв сознание. Остальные подонки застыли, ошарашенно переводя взгляд с поверженного лидера на маленькую девчонку. Поняв, что связались с кем-то совершенно ненормальным, они не стали терять ни секунды. Подхватив под руки своего стонущего друга, шпана с позором бросилась прочь по переулкам. На опустевшей темной улице мы остались наедине. На мгновение перед моими глазами всё окончательно поплыло, смешивая прошлое и настоящее. — Сестра?.. это ты? — тихо, едва разжимая губы, прошептала я, почти не различая ничего вокруг из-за подступивших слез. Девчонка подошла ближе. На её лице не отразилось никаких эмоций, но взгляд черных глаз стал чуть мягче. Она протянула мне руку: — Вставай. Нужно уходить отсюда, пока они не вернулись с подмогой. Я с трудом сглотнула ком в горле и вложила свою ладонь в её маленькие, но удивительно крепкие пальцы. Прошло минут пятнадцать, как мы шли в полной тишине в совершенно неизвестном мне направлении. К моему удивлению, она до сих пор крепко держала меня за руку. — Так… как тебя зовут? — неуверенно спросила я, нарушая затянувшееся молчание. — Микаса, — коротко, не поворачивая головы, ответила девочка. — А я Катарина, — я попыталась улыбнуться. — Микаса… а как ты вообще так научилась драться? То, что ты сделала… это было невероятно. — Не знаю. С детства как-то само получается, — так же ровно отозвалась она, словно в её сокрушительном ударе не было ничего удивительного. — А сколько тебе лет? И что ты в такое время делаешь одна на улице? — Семь, — Микаса наконец бросила на меня быстрый взгляд. — Искала своих друзей. Но они, кажется, уже нашлись. Она резко остановилась у перекрестка и указала пальцем в сторону дороги, где под тусклым светом фонаря виднелись силуэты двух мальчишек. Точнее, один из них — темноволосый — почти тащил на себе второго, хрупкого и светлого. — Что это с ними? — обеспокоенно спросила я. — Мы убегали от местных дебилов и разделились, — пояснила Микаса, после чего сложила ладони рупором и крикнула: — Эрен! Армин! Я здесь! Мальчишки мгновенно обернулись на её голос и, прихрамывая, поспешили к нам. Теперь, когда они подошли ближе, мне удалось рассмотреть их получше. — О, Микаса! Мы кое-как удрали! — без умолку затараторил темноволосый мальчик, чьи глаза горели диким азартом. — Правда, Армина немного поколечили, но эти придурки повелись на наши уловки и… О, а это кто с тобой? — он осекся, уставившись на меня во все глаза. — Привет… Я Катарина, — робко представилась я. — Я встретила её, пока искала вас, и помогла, — спокойно объяснила Микаса. — Микаса спасла меня от парней, которые караулили в переулке, — добавила я, чувствуя, как краска приливает к щекам. — О, ну это абсолютно в её стиле! — тихо, но с явной гордостью улыбнулся блондин, прижимая руку к ушибленному боку. — У нас на районе все старшие её боятся, несмотря на возраст. Кстати, я Армин. А это Эрен. Если тебе как-нибудь будет нечем заняться — приходи к нам, посидим на набережной. — Я? — я удивленно моргнула. — Ну… хорошо, если вы не против. — Конечно не против, мы всегда рады! — Эрен широко улыбнулся, но тут же испуганно посмотрел на темнеющее небо. — Ой, нам уже точно пора домой, а то родители прикончат за опоздание. Будь осторожнее, Катарина! Пока-пока! Перехватив Микасу и Армина под руки, Эрен в последний раз лучезарно улыбнулся и потащил друзей в сторону жилых кварталов. Микаса на прощание обернулась и слегка, почти незаметно помахала мне рукой, а на её губах промелькнула едва уловимая, теплая улыбка. Я осталась стоять посреди пустеющей улицы, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое чувство детской радости. «И всё же… почему они кажутся мне такими знакомыми?» — пронеслось в голове. Я тихо усмехнулась собственным глупым мыслям, списав всё на бурное воображение, поправила венок из желтых цветов и быстрым шагом направилась к своему домику.

844 год. Март.

— Ну Кенни, почему ты никогда меня не слушаешь? — вздохнула я, бережно укладывая в его дорожную сумку контейнеры с горячей, свежеприготовленной едой. — Тебе ехать несколько дней, а еда в трактирах по пути — просто тихий ужас. — Мелкая, с каких это пор ты стала вести себя как надоедливая матушка? — хмыкнул Аккерман, перетягивая ремни привода. — До этого как-то ездил без твоих кулинарных шедевров и не сдох. — Сам ты матушка! — я шутливо надулась, застегивая клапан сумки. — Я же просто волнуюсь за тебя… как за родного дядю. Ты уже старый, года берут свое, нужно следить за здоровьем, питаться нормально. — Эй, я вообще-то в самом расцвете сил, Ката! — Кенни с наигранной суровостью поправил поля своей неизменной черной шляпы. — Так что не переживай. Приеду в следующем месяце. И смотри у меня: не забывай принимать лекарства, сегодня еще зайдет доктор, чтобы осмотреть тебя повторно. И хватит уже по ночам разгуливать с той малолетней шпаной. Детям учиться надо, а не по переулкам шляться. — Ой, только ты не начинай изображать заботливого папочку! — я улыбнулась, качнув головой. — Таблетки я уже выпила, про осмотр ты мне за утро трижды напомнил, а Эрен, Микаса и Армин — никакая не шпана! Они мои друзья. Если на этом наставления окончены — удачной дороги, дедуля! Пока-пока! — Ладно-ладно, я пошел. Бывай, мелкая. Тяжелая входная дверь захлопнулась, засов щелкнул, и дом мгновенно погрузился в привычное, полуденное одиночество. Уже через два месяца, в мае, мне должно было исполниться шестнадцать лет. «Стоит заранее задуматься о том, как отпраздновать день рождения, — подумала я, проходя на кухню. — Нужно обязательно позвать ребят, приготовить что-то вкусное, сделать так, чтобы все близкие были рядом… Интересно, как я праздновала свои предыдущие дни рождения? В четырнадцать? В тринадцать?» Мои мысли прервал резкий, настойчивый стук в дверь. Я замерла. Кенни только что ушел и явно не стал бы стучать. Ребята обещали зайти только к вечеру, после занятий. Доктор обычно приходил ближе к закату… Кто же это? — Кто там? — тихо спросила я, подхо́дя к двери и прижимаясь ухом к прохладному дереву. В ответ — лишь мертвая тишина. Ни шагов, ни дыхания за порогом. — Кто вы? Вам что-то нужно? — громче повторила я, нащупывая ручку. Осторожно отодвинув засов, я приоткрыла дверь. Улица перед домом была абсолютно пуста. Лишь весенний ветер гонял по брусчатке сухие листья. Я облегченно выдохнула и уже собралась закрыть дверь, списав всё на детскую шалость, как вдруг мой взгляд упал на порог. Прямо на коврике лежал аккуратный, плотный конверт угольно-черного цвета. — Это еще что такое?.. — прошептала я, подбирая его. Быстро заперев дверь, я прошла в зал и села на диван, разглядывая таинственное послание. Конверт казался зловещим. Ни адреса, ни имени отправителя, ни печати из сургуча. Лишь непроглядная, бархатистая тьма бумага, из которой обычно изготавливают траурные извещения или приглашения на похороны. — Ладно… Поиграем в загадки. Не открою — не узнаю. Вдруг кто-то просто решил глупо пошутить? Я надрезала край конверта. Внутри лежал сложенный вдвое листок такой же угольно-черной бумаги. Но когда я развернула его, на глаза бросились буквы, выведенные каллиграфическим почерком. Они горели в полумраке комнаты, будто написанные жидким, свежим золотом.

«В одном доме за столом горели четыре свечи.

Первую погасил хладнокровный стальной ветер.

Вторую задула горячая красная река.

Четвертую свечу унесла с собой Ночь, спрятав в глубокую тень, чтобы ветры и реки не нашли её.»

— Что это за чертовщина?.. О каких свечах идет речь? — я судорожно, раз за разом перечитывала строчки, ощущая, как комнатный воздух становится невыносимо тяжелым. — И кто, черт возьми, это прислал?! В глубине груди, там, где под ребрами билось сердце, проснулось липкое, леденящее чувство тревоги. — В одном доме за столом горели четыре свечи. Первую погасил хладнокровный стальной ветер. Вторую задула горячая красная река. Четвертую свечу унесла с собой Ночь, спрятав в глубокую тень, чтобы ветры и реки не нашли её… — повторила я вслух текст из письма. Голос прозвучал тихо, но в пустой комнате слова отозвались гулким, почти зловещим эхом. — Это загадка. Понятно… Но кто её прислал? Зачем? И самое главное — в чём разгадка? О чём вообще идет речь? Ведь если это загадка, у неё точно есть скрытый контекст… Я сжала листок так сильно, что уголки черной бумаги въелись в ладони. Золотые буквы продолжали насмешливо мерцать перед глазами, словно дразня меня. Я села на край дивана, перечитывая строчку за строчкой, и начала разбирать этот странный шифр. — Так, это явно чья-то глупая шутка, — выдохнула я, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Открещиваясь от жутких мыслей, я поднялась с дивана и решительно шагнула к выходу. Распахнув тяжелую входную дверь, чтобы выбросить сомнительное послание, я буквально уткнулась носом в… доктора Йегера. — Здравствуй, Ката! Куда это ты так спешишь? — тепло улыбнулся он, придерживая дверную косяк. — Доктор? А чего это вы так рано? — спросила я, отступая обратно в прихожую и убирая письмо за спину. — Кенни говорил, что вы приедете только к вечеру. — А-а, это… У меня образовались важные дела на вечер, которые никак не отменить, поэтому я решил заскочить пораньше, — объяснил Гриша Йегер, снимая шляпу и проходя в дом. — Тогда проходите в гостиную, я заварю чай, — поспешив на кухню, я от волнения совсем забыла про проклятое письмо и автоматически положила его на край стола в зале. Взяв из полки печенье, я пересыпала его в красивую тарелку и поставила на поднос рядом с только что заваренным черным чаем, себе налив немного с молоком. Из зала внезапно раздался озадаченный голос Гриши: — Ката, а что это за письмо? Тебя зовут на похороны? Сердце ушло в пятки. Я тут же взяла поднос и быстро направилась к нему. — Это… — я почти выхватила черный конверт из его крепких рук. — Соседские дети решили подшутить, не берите в голову. Ерунда! — Понятно… — доктор внимательно и с легким подозрением посмотрел на меня, но расспрашивать не стал. — Тогда давай начнем наш разговор. Присаживайся. Я села на диван против него, мысленно готовя себя к стандартному ряду базовых вопросов, которые он задавал при каждом визите. — Как ты себя чувствуешь? — Всё как обычно, хорошо. — Боли в задней части головы нет? Головокружения или какие-то импульсы? — Нету-нету, — покачала я головой. — Таблетки принимаешь? — Да, строго по расписанию. Гриша тяжело вздохнул, оперся локтями о колени и задумчиво сцепил пальцы в замок: — Не понимаю… Почему всё без результативно? — Доктор, а до этого у вас бывали такие случаи? Ну… когда после амнезии память совсем не возвращалась? — тихо спросила я, затаив дыхание. — Бывали, но это редкие случаи, которые обычно бывают у пожилых людей. — Что тогда не так со мной?.. — Знаешь, Катарина, я скажу тебе кое-что важное, — Гриша посмотрел мне прямо в глаза, и его голос стал очень мягким, но глубоким. — Память человека — это его всё. Целая история, миллионы воспоминаний хранятся в его голове, и воспоминания — это единственное, что у нас по-настоящему есть. При потере памяти на её возвращение влияют не только окружение и таблетки, но и сам человек. Даже если перепробовать все средства вокруг, ты никогда ничего не вспомнишь, пока твоя душа сама этого не захочет. Может, твой мозг и заблокировал твоё прошлое, но не сердце. И возможно… есть что-то столь ужасное, что оно так отчаянно не хочет вспоминать. Задумайся об этом. А я, пожалуй, пойду. Доктор Йегер поднялся, попрощался и вышел на улицу, оставив меня наедине с едва дымящейся чашкой чая и черным письмом на столе. Это был, пожалуй, наш самый быстрый разговор.

***

С отъезда Кенни прошла уже целая неделя, как и с нашего последнего разговора с доктором Йегером. Все эти дни я и вправду была глубоко погружена в раздумья. Наверное, впервые после амнезии я начала всерьез задаваться вопросами: а какой на самом деле была моя жизнь до этого? И была ли она вообще такой, какой я её себе представляла? Если судить по словам Гриши, в прошлом произошло нечто настолько ужасное, что мой разум до сих пор отчаянно отказывается это вспоминать. Возможно, это как-то связано с моим детством. Или с родителями, которых больше нет в живых… Но ведь я давным-давно смирилась с их гибелью и научилась жить дальше. Почему же блокировка не спадает? Отдельной головной болью стало то самое чёрное письмо. Я не выбросила его, а спрятала глубоко в вещах, подальше от чужих глаз. Почему-то оно больше не казалось мне глупой детской шуткой. До безумия хотелось разгадать скрытые в нем слова, но я никак не могла понять, за что зацепиться. И всё же время прошло не впустую. Я смогла найти несколько странностей и разложить строки по полочкам: Первое и самое очевидное четыре свечи — это иносказание. Скорее всего, речь идет о людях, с каждым из которых что-то произошло. Второе, в тексте описывается судьба каждой свечи, кроме… третьей. Ее почему-то просто упустили. И я не думала, что это случайная опечатка. Автор письма с ювелирной точностью подбирал каждое слово. Третье, первая и вторая свечи явно потухли — «стальной ветер» и «красная река» забрали их. А вот про четвертую сказано, что ее «унесла Ночь и спрятала в глубокую тень». Из этого можно сделать вывод, что четвертая свеча — спаслась. Я села за стол, обхватив голову руками, и в очередной раз прошептала про себя эти золотые строчки. Из навязчивого оцепенения меня вырвал громкий, резкий стук в дверь. Три коротких удара — точно таких же, как и в прошлый раз. Вздрогнув, я на секунду замерла, ощущая, как сердце неприятно ёкнуло и забилось где-то в самом горле. Подбежав к порогу, я прижалась лбом к холодному дереву и, стараясь, чтобы голос не дрожал, привычно спросила: — Кто там? В ответ — лишь мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как за дверью гуляет осенний ветер, гоняя по мостовой сухую листву. Сжав кулаки, я резко распахнула дверь. Холодный воздух сразу ударил в лицо. Я тут же стала дико оглядываться по сторонам, готовясь увидеть кого угодно, но улица была абсолютно пуста. Ни единой живой души, лишь серые тени домов. Опустив взгляд к порогу, я заметила его. Знакомый угольный прямоугольник, выделяющийся черным пятном на потемневших досках. — Опять… — вырвалось у меня вместе с рваным выдохом. Схватив конверт, быстро заперла дверь на засов и на цыпочках прошла в зал. Пальцы слегка дрожали, когда я вытягивала из плотной бумаги шершавый черный листок. По нему аккуратными, изящными строками были выведены буквы золотыми чернилами. Я вслух прочла текст, вчитываясь в каждое слово:

«В комнате с красным ковром стояло одно зеркало.

Когда в дом вошли люди в черных масках, зеркало упало и раскололось ровно на две половины.

Одну половину унесли и отмыли от крови.

Вторая осталась лежать среди трупов и запомнила лицо убийцы».

— Этот человек явно надо мной издевается! — сдавленно прошептала я. Пальцы сжались, сминая плотную бумагу, челюсти свело от напряжения. — Я даже первую разгадать не могу, а тут еще и вторая! Внутри закипала лихорадочная волна глухой злости, смешанной с абсолютным, въедающимся под кожу бессилием. — Да и что это за загадки вообще?! Почему нельзя сказать прямо?! — я сорвалась на шепот, почти задыхаясь от нахлынувшей обиды. — Как я — человек, который вообще ни черта не помнит из своего прошлого, — должна понять хоть что-то из этих гребаных аллегорий?! Воздуха в комнате катастрофически не хватало. Четыре стены словно давили на плечи. Аккуратно, хоть и с силой разгладив помятый листок, я сложила его обратно в конверт и закинула в тайник — глубокую щель за книжным шкафом, прямо к первому письму. Заперев дом на два оборота ключа, я почти выбежала на улицу. Мне было жизненно необходимо выдохнуть, почувствовать простор. Я и так целую неделю просидела в замкнутом пространстве, постепенно сходя с ума от догадок, паранойи и тишины. Ноги сами привели меня к каменной набережной — нашему привычному месту встреч. Прибрежный ветер шумел в ушах, донося запах речной тины и сырости. На деревянном причале, свесив ноги к темной воде, сидела одинокая фигура. Микаса. Она сидела абсолютно неподвижно, сжавшись в комок и уткнувшись взглядом в мелкую зыбь на воде. — Микаса? — я нахмурилась, подбыстряя шаг. — Ты чего тут одна сидишь? Где Эрен и Армин? Она медленно повернула голову. На её обычно спокойном, застывшем лице сейчас не было ни капли привычного тепла. Глаза казались стеклянными, а губы были сжаты в тонкую нить. — Эй, что с тобой? — сердце сжала тревога. Подойдя ближе, я села рядом и свесила ноги с края пристани, почти касаясь сапогами воды. Микаса даже не пошевелилась, продолжая гипнотизировать взглядом речную гладь. — Они ушли на поле, — её голос звучал тише обычного. — Я захотела остаться. — Что-то случилось? Кто-то расстроил мою сестренку? — я мягко закинула руку ей на плечо, слегка сжав его, и попыталась заглянуть ей в глаза. — Хм. Кто меня обидеть-то сможет? — с едва заметной, горькой ухмылкой отозвалась она, не поворачивая головы. — Ну-у… например, эти два балбеса, — постаралась улыбнуться я, разряжая обстановку. — Хотя Армин навряд ли, а вот Эрен… Если он тебе опять что-то сдуру ляпнул, сразу расскажи мне, я ему быстро мозги на место вставлю! — Ничего, — тихо перебила она. — Что он может сделать… кроме как вечно твердить про своих титанов? Я замолчала, чувствуя, как под моей ладонью напряжены мышцы её плеча. — Знаю, ты не любишь показывать слабость перед другими, — мягко произнесла я, слегка сжав её пальцами. — Но я же не «какой-то там человек». Я вижу тебя насквозь и прекрасно всё понимаю, Микаса. Даже когда ты молчишь. Твои действия, этот взгляд… они говорят сами за себя. Ты можешь мне доверять. И поверь, я никогда в жизни тебя не осужу. Микаса медленно опустила взгляд на свои колени, нервно сжав ткани брюк. — Услышанное может тебя разочаровать… — тихо, почти с опаской прошептала она. — Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня так, как другие. Кажется, я вызываю у них только страх. Как монстр. Я мягко накрыла её прохладную, дрожащую ладонь своей. — Монстр? — я тихо и тепло усмехнулась, качнув головой. — монстр есть в каждом из нас. Просто у большинства он прячется так глубоко, что никто не сможет его разглядеть, пока ты сама этого не захочешь. Он сидит в самом сердце, прямо рядом с твоими самыми сокровенными секретами. Я замолчала на секунду, глядя на тусклые, размытые блики заходящего солнца на воде. — Не бойся открыть свою внутреннюю тьму, думая, что это оттолкнет близкого. Возможно, чужак и осудит. Но я — твоя сестра, пусть и не по крови. Все в этом мире можно понять и принять. По крайней мере, это моё правило. Когда захочешь выговориться — просто приходи. Я всегда выслушаю. Поднявшись с холодных досок, я уже собиралась отойти, чтобы дать ей время побыть наедине с собой, как вдруг её пальцы мертвой хваткой впились в моё запястье. — Стой… Ката. Я замерла и осторожно присела обратно, затаив дыхание. На какое-то время нас накрыла плотная, тяжелая тишина. Было видно, с каким трудом Микаса подбирает слова, словно каждое из них пробивалось сквозь толщу льда. — Это был самый обычный день, — тихо, практически на одном тоне начала она, глядя в пустоту. — Мы сидели с мамой на кухне, а отец собирался по делам, как обычно. В какой-то момент кто-то постучался в дверь… Я слышала какие-то голоса и не успела понять, что произошло, как моя мама уже лежала на полу… истекая кровью… Её хватка на моем запястье усилилась до боли, но голос оставался пугающе, нечеловечески ровным: — Я смутно помню, что было дальше. Эти мужчины хотели забрать меня… сама понимаешь, куда и зачем. Потом всё оборвалось. Очнулась я уже тогда, когда пришел Эрен. Он постучался в дверь, и когда один из них открыл… Эрен его убил. А потом напал на второго. А я просто лежала на полу и ничем не могла ему помочь, пока он боролся за мою и свою жизнь… Микаса тяжело, с навзрыдным хрипом вздохнула и крепко зажмурилась. По её щеке катилась одна-единственная слеза. — Потом я тоже плохо помню… Только то, что нож внезапно оказался у меня в руках. И было очень много крови. Дальше был уже отец Эрена, их дом… Слушая её ровный, разбитый шепот, я чувствовала, как в моей собственной груди распускается нечто липкое, жуткое и темное. По телу волной разливалось ощущение острой, невыносимой тоски — и дикое, пробирающее до самых костей осознание: я понимала её. Понимала так, как не понимал никто другой в этом чертовом мире. Слова застряли колючим комком в горле. Я не могла вытолкнуть из себя ни звука. Из глаз сами собой, обжигая кожу, потекли горячие слезы. Не выдержав этой тяжести, я порывисто и изо всех сил обняла Микасу, уткнувшись носом в её шарф и прижав её к себе. Она на секунду замерла от шока, выдохнула, а затем обняла меня в ответ — так же отчаянно, судорожно и крепко, будто цепляясь за единственную соломинку в этом затонувшем мире. Мы просидели так довольно долго, пока дыхание Микасы немного не выровнялось. — А ты… совсем ничего не помнишь из своего прошлого? — неожиданно прошептала она мне в плечо. Я слегка отстранилась, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и горько усмехнулась: — Ты же знаешь… Все попытки вспомнить хоть что-то — бесполезны. Череп будто ватой забит. Я ведь даже не помню нашу с тобой первую встречу. — А я помню, — внезапно мягко отозвалась Микаса, и в её глазах впервые за вечер появилось что-то похожее на теплую искру. — Очень хорошо помню. — Правда? — я удивленно вскинула брови. — Расскажешь? — Ну… слушай. Микаса чуть повернулась к воде, погружаясь в воспоминания, и её голос зазвучал более живо: — В тот вечер на улице уже было темновато. Я, Эрен и Армин опять бежали от местных деревенских мальчишек. Их было слишком много, драк на кулаках было не миновать, поэтому смысла вступать в бой не было никакого. В какой-то момент, чтобы запутать их, мы разделились. Я рванула в узкий переулок, а эти пацаны погнались за мальчишками. Уже выдохнув и сбавив шаг, я спокойно шла по улице, как вдруг услышала чей-то чужой, испуганный голос и шум борьбы за углом. Она сделала паузу, устремив взгляд куда-то вдаль. — Прибежав на звук, я увидела, как несколько парней зажали в углу и окружили какую-то незнакомую девочку. Она была на пару лет старше меня. Это была ты. В какой-то момент один из них толкнул тебя, ты упала прямо на землю… Я не стала долго думать. В тот момент я тебя и спасла — да так на них налетела, что они напугались и просто удрали. — Серьезно? — я тихо засмеялась, представляя эту картину. — И что потом? — Ты была в полном шоке от моих навыков, — уголок губ Микасы дёрнулся в легкой улыбке. — И еще… — Что? Было что-то еще? — В ту первую встречу… — Микаса повернулась и посмотрела мне прямо в глаза, тепло и открыто. — Первое, что ты мне сказала, поднимаясь с земли… Это то, что я твоя сестра.

***

Медленно потягивая остывающий терпкий чай, Ката неторопливо перекидывала из руки в руку два помятых черных конверта. Их шершавая бумага приятно покалывала подушечки пальцев, но содержимое давило на грудь тяжелым, невидимым грузом. За окном тем временем разворачивался закат. Сегодня он был особенно живописным: пышные малиново-розовые облака причудливо переплетались с наступающей синевой темнеющего неба, а прямо над крышами соседних домов уже загорелась первая, одинокая звезда. Это сочетание красок и сумерек выглядело так, словно его вывели кистью на холсте сказочного романа. Отличное время для очередного круга тяжелых раздумий. После недавнего, нетипично душевного разговора с Микасой на душе остался неприятный, горький осадок. Её история до сих пор звучала в ушах, но вместе с тем… кажется, именно после этого вечера она стала для Каты еще важнее и ближе. По-настоящему родной. Никогда до этого они не касались настолько болезненных и темных тем. Да и нужно ли вообще было это обсуждать? Они ведь, по сути, всего лишь дети. Дети с искалеченными душами и слишком тяжелой судьбой. Ну, по крайней мере, Микаса — уж точно. До сих пор казалось странным то, что Микаса помнила ее еще до того рокового дня — до аварии, из-за которой собственное прошлое превратилось в чистый лист. Сжимая пальцы на тёплой кружке, она почувствовала, как внутри снова закипает глухое раздражение. Её до безумия бесило то, что она не могла вспомнить ровным счетом ничего. Какая же глупость — не знать даже того, каким человеком ты был раньше! У той, прошлой Каты наверняка были свои тайны, сокровенные мечты и большие планы на будущее… Вот только рядом, похоже, не было никого, с кем можно было бы ими поделиться. И главное — что именно она имела в виду, когда при их первой встрече сказала Микасе, что той она приходится сестрой? Перепутала её с кем-то из прошлого? У неё действительно была… или, может, все еще есть родная сестра? Если всё это правда, то почему ребята ничего о ней не знают? И почему, черт возьми, Кенни постоянно молчит и никогда ничего не рассказывает?! Он ведь был рядом, он просто обязан знать правду! Допив чай одним большим глотком, Ката с громким стуком поставила пустую кружку на стол и крепко сжала конверты в кулаке. Всё, хватит загадок. Первым делом, как только Кенни переступит порог этого дома, она спросит его обо всем прямо в лицо. И на этот раз она не отступит, пока этот человек не расскажет ей абсолютно всё, что знает.

844 год. Апрель.

— Я уже думала, что увижу тебя только в следующей жизни, — Ката стояла у противоположного края стола, плотно скрестив руки на груди. Её пальцы впивались в ткань кофты, пока она напряженно следила за каждым движением Кенни. А тот, казалось, вовсе не замечал висящего в воздухе тяжелого электричества. Он с абсолютным, почти раздражающим спокойствием уплетал её еду. Равнодушный стук вилки о фарфор звонким эхом разносился по полупустой кухне, разрывая звенящую тишину. — Меня не было всего месяц. И заметь, я приехал даже раньше, чем планировал — исключительно ради тебя, — с легкой, едва уловимой усмешкой отозвался мужчина. Он даже не соизволил поднять взгляд от тарелки, увлеченно отправляя в рот очередной кусок. — Хм. Хорошо, — Свелтоволосая чуть нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Тогда дай задать тебе ряд вопросов. — Только давай без твоих вечных претензий насчет моих уходов, — резко перебил её Кенни. Он лениво помахал вилкой в воздухе, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и поморщился. — Мы это уже обсуждали, Ката. Мне казалось, мы всё выяснили. — Я вообще не об этом, — тяжело выдохнула девушка. Она сделала шаг вперед, сжимая кулаки, и зафиксировала на нем тяжелый, пристальный, почти испепеляющий взгляд. — Почему ты ни разу не обмолвился, что у меня есть сестра? Кенни неожиданно поперхнулся. Вилка со звоном выпала из его пальцев на тарелку. Кусок еды застрял у него в горле, и мужчина зашелся сухим, глухим, надрывным кашлем. Его плечи судорожно вздрагивали, пока он пытался сглотнуть. — Откуда… ты это взяла, мелочь? — сипло выдохнул он. Рукав его куртки грубо прошлся по губам, вытирая рот. От его прежнего вальяжного спокойствия не осталось и следа. Взгляд мгновенно стал стальным, строгим и до опасного настороженным. В воздухе между ними мгновенно выросла глухая стена отчуждения. — Неважно, откуда! — чеканно произнесла Ката, ощущая, как сердце начинает бешено колотиться о рёбра. — Отвечай! это правда или нет? Внутри у неё с новой, непреодолимой силой нарастало острое, практически неконтролируемое желание выплеснуть на него всё, что накопилось за этот бесконечный, мучительный месяц. Включая мрачную историю о четырех черных конвертах с золотыми загадками, каждый из которых давил на её сознание невиданным тяжелым грузом. — Катарина, успокойся, пожалуйста, — уже с откровенным нажимом, сквозь зубы и с заметно закипающим раздражением произнес Кенни. — Дай мне спокойно поесть после дороги. — У тебя было слишком много свободного времени для этого разговора! — ее голос сорвался на повышенные тона, звонко ударившись о стены комнаты. — Целый год! Целый долгий год с того самого дня, как я потеряла память! Ты бы и дальше продолжал трусливо молчать, пока я сама на что-то не наткнулась бы?! — Хватит! — Кенни с такой силой обрушил ладони на деревянную столешницу, что посуда на столе жалобно и звонко звякнула, а кружка с чаем чуть не перевернулась. Он встал, возвышаясь над столом, и его тень накрыла Катарину. — У тебя была сестра, — чеканя каждое слово, произнес он холодным, не терпящим возражений тоном. — Но она умерла. Еще в далеком детстве. Для тебя это всегда было слишком больной, невыносимой темой, именно поэтому я и защищал тебя от этих воспоминаний. Всё. Этот вопрос закрыт навсегда. Не давая ей вставить ни слова, он резко развернулся. Его тяжелые шаги отозвались гулом в деревянных половицах. Кенни покинул комнату, и спустя секунду дом сотрясся от грохота оглушительно хлопнувшей двери. Ката осталась стоять посреди звонкой, давящей тишины. Её дыхание было рваным, а пальцы всё еще дрожали от пережитого всплеска адреналина. — Была… но умерла ли? — тихо, едва слышно прошептала она в пустоту темнеющей комнаты. Опустившись на колени у тайника за старым, пахнущим древесиной и пылью книжным шкафом, она дрожащими пальцами вытащила все четыре конверта. Плотная бумага приятной тяжестью легла в ладони. После тех жутких первоначальных событий, ей пришли еще две загадочные записки, принесенные неизвестно кем. После долгих, бессонных ночей и мучительных раздумий Кате стало окончательно ясно, эти загадки — не чья-то злая шутка. Они неразрывно связаны между собой. Это не просто изящные, глупые метафоры безумца, а четкая, пугающая, сухая череда реальных, погребенных под слоем времени событий. Третья загадка говорила об утерянном, запертом на мертвый замок сундуке. В детских сказках и пыльных старых фолиантах подобные сравнения почти всегда означали утраченную память или глубоко заблокированные сознанием воспоминания. Этот текст напрямую касается её собственного разума. А значит, и все остальные стихи скрывают в себе ключи к её стертому прошлому. Во второй загадке говорилось о зеркале, расколотом ровно на две равные половины, и о том, как трагически разделились их судьбы: одну половину унесли и тщательно отмыли от въевшейся крови, а вторая так и осталась гнить среди изуродованных трупов. «Если у меня действительно была сестра… о каких двоих еще может идти речь?» — пронеслось в голове. А значит, в первой загадке… говорилось о четырех угасающих свечах. Четыре свечи — Мама, папа, сестра и она сама. Но и здесь что-то упрямо, катастрофически не сходилось. Детали пазла отчаянно сопротивлялись, не желая складываться в цельную картину. «Если первая и вторая свеча — это мои родители, и их огонь навсегда погас, то четвертую свечу — меня — кто-то вытащил из тьмы и спасительно унес… Но про третью свечу не сказано ни слова о смерти! Ни единой детали! И четвертой конверт. От мысли о строчках этого письма у Каты по коже пробежал мороз. «Она ищет правду среди чудовищ за стенами, пока ты прячешь её в тени…» Пальцы невольно сжались, едва не смяв плотную бумагу конверта. За стенами? Чудовища? Смысл фраз плыл перед глазами, отказываясь складываться во что-то осознанное. Единственные чудовища, о которых знал каждый житель внутри Стен, — это гиганты. Но кто в здравом уме станет искать среди них какую-то правду, когда там нет ничего, кроме сукровицы, страха и верной смерти? «Ерунда. Полная чушь», — попыталась убедить себя она, почувствовав, как сердце тяжело бьется где-то у самого горла. Ката потрясла головой, пытаясь отогнать подозрения, но они, точно как въедливая пыль, уже осели в сознании. Каждая догадка заставляла виски пульсировать отвратительной, звенящей болью. Она принялась вновь и вновь перечитывать аккуратные, идеально ровные золотые строки, витиевато выведенные на угольно-черной бумаге. Разгадывание этих мрачных посланий из прошлого превратилось для неё в единственную, доведенную до автоматизма, почти безумную ежедневную рутину. Рутину, которая медленно, но неизбежно вела её к страшной правде. «О боже, я скоро точно сойду с ума...» Стук в деревянную дверь отвлек от мыслей. Ката вздрогнула, выронив конверты на пол. Сердце подскочило, заколотившись в бешеном ритме. Кенни? Быстро опустившись на колени, Ката судорожно подобрала черные листы и с усилием затолкнула их в щель за тяжелым дубовым шкафом, где их трудно было заметить с первого взгляда. Вытерев вспотевшие ладони о юбку, она постаралась выровнять дыхание и пошла к выходу. Распахнув дверь, приготовилась к худшему — Кто там?.. На пороге стоял вовсе не мрачный и высокий Кенни. Там расположилась знакомая троица: Эрен, Микаса и Армин. На фоне гнетущей атмосферы, которая только что царила в опустевшем доме, их появление казалось почти инородным. Эрен буквально не находил себе места от какого-то отчаянного, дикого восторга — он переминался с ноги на ногу, его глаза горели ярким огнем. Микаса привычно держалась чуть позади, сохраняя спокойствие, но её внимательный взгляд сразу зацепился за бледное лицо Каты. Армин же лишь мягко и немного виновато улыбался. — Катарина-а-а, привет! Идем быстрее! — с непривычной, почти буйной радостью выкрикнул Эрен, не давая ей времени даже поздороваться. Было видно, что парня захлестывает предвкушение чего-то невероятно грандиозного. — Что с ним? — Ката перевела растерянный взгляд на друзей, выходя на порог и притворяя за собой дверь. Её всё еще слегка трясло после недавних переживаний, но она изо всех сил попыталась взять себя в руки. — У нас что, праздник какой-то? Или вы решили обойти весь район просто так? — Праздник, можно и так сказать... Хотя скорей только для Эрена, — с легким смешком отозвался светловолосый, поправляя выбившуюся челку. — Он с самого утра уши всем прожжужал. — Да хватит болтать! Мы всё пропустим! — Эрен бесцеремонно схватил Кату и Микасу за запястья. Его хватка была горячей и крепкой. Не успела Ката толком опомниться, как он резко рванул вперед, увлекая девочек за собой по неровной мощеной дороге. — Армин, не отставай! — крикнул Эрен через плечо, огибая припаркованную у обочины повозку. Они мчались по узким улочкам, Ветер бил в лицо, заставляя щуриться и немного выбивая из головы тяжелый гул мыслей о найденных записках. Но тревога никуда не ушла — она всё так же жгла грудную клетку изнутри. Эрен вел их прямо к главной улице, неподалеку от массивных внутренних ворот. Слышно было, как впереди нарастает гул: там уже успела образоваться плотная, шумящая толпа местных жителей. Люди вытягивали шеи, перешептывались, кто-то вздыхал с тяжелой жалостью, а кто-то со сдержанным любопытством. — Да объяснит мне кто-нибудь, что здесь происходит? — Ката попыталась выдернуть руку, но Эрен держал крепко, всматриваясь куда-то поверх голов собравшихся горожан. — Они возвращаются! — упрямо выкрикнул он, заставляя себя и девочек протиснуться чуть ближе к передним рядам. — Вон они! Идут! — неожиданно пронеслось по людской цепочке. Толпа подалась вперед. Эрен сжался, как натянутая струна. Из-за поворота показались первые лошади. Тяжелый стук копыт о мостовую, скрип колес военных повозок и тишина, исходившая от приближающегося строя. Они подошли совсем близко, и только тогда Ката смогли разглядеть их лица. Солдаты. Помятые, измотанные, с въевшейся в кожу дорожной пылью и высохшими темными пятнами крови на накидках. На многих висели свежие бинты, кто-то смотрел перед собой абсолютно пустым, остекленевшим взглядом. Но на их зеленых плащах ярко выделялся один и тот же символ — скрещенные сине-белые крылья. Разведкорпус. Те самые безумцы, что каждый раз выходили за пределы защитных сооружений. Ката замерла, ошеломленно разглядывая горстку выживших воинов, чьи лица выражали лишь смесь скорби и усталости. Земля едва не ушла у неё из-под ног. За стенами находились не только титаны. Там были и они… Осознание, подобно вспышке молнии, ударило в сознание, не замышляя больше ничего и даже не слушая, что кричит вслед ошеломленный Эрен, Ката резко вырвала свою руку из его хватки. — Ката, ты куда?! — донесся до нее растерянный голос Армина, глухо потонувший в шуме толпы. Не оборачиваясь и едва слыша крики друзей, она бросилась прочь. Тяжелые ботинки с грохотом стучали по каменной тропинке, а в груди жгло так, будто вместо воздуха она глотала раскаленные угли. Прохожие недовольно шипели и отступали в стороны, когда она на полной скорости огибала деревянные повозки, но ей было абсолютно всё равно. В голове пульсировала только одна цель — вернуться. Добраться до дома раньше, чем Кенни, или кто-либо еще, кто сможет помешать. Вбежав в тихий дворик, Вальднер едва не вышибла деревянную дверь собственным плечом. Захлопнув её и с силой задвинув тяжелый засов, она на пару секунд прижалась спиной к шершавой древесине, пытаясь перевести сбившееся, судорожное дыхание. В доме царила тишина, пропитанная запахом старой пыли и недавней ссоры. Не теряя ни секунды, она подбежала к шкафу и, опустившись на колени, судорожно вытащила из щели за задней стенкой все четыре черных конверта. Пальцы заметно дрожали, но страх постепенно уступал место дикому, неостановимому азарту. Из выдвижного ящика стола она выдернула потертый блокнот в кожаном переплете и перьевую ручку, прямо на ходу обмакнув её в остатки чернил. Сбросив с края стола какие-то старые кружки и не обратив внимания на их звонкий стук, Ката разложила перед собой загадочные послания. Линии текста вспыхивали перед глазами. Ей нужно было структурировать этот хаос, записать каждую мысль, пока безумный поток догадок не уничтожил её изнутри. Она прижала перо к желтоватой бумаге блокнота и стала выводить строчку за строчкой, позволяя собственному голосу полностью завладеть страницами:

«В одном доме за столом горели четыре свечи.

Первую погасил хладнокровный стальной ветер.

Вторую задула горячая красная река.

Четвертую свечу унесла с собой Ночь, спрятав в глубокую тень, чтобы ветры и реки не нашли её.»

В первой записке речь идет о четырех свечах — это наша семья. Мои родители, я и сестра. Первые две свечи — родители, они погибли в тот роковой день. Меня удалось спасти, Кенни спрятал, укрыл от всех. Но что с третьей? О ней ничего не сказано прямо! А значит, она не погасла... Она всё еще теплится где-то между смертью и жизнью.

Катарина перевернула страницу, на мгновение сжав виски дрожащей ладонью, и тут же переписала текст второго конверта:

«В комнате с красным ковром стояло одно зеркало.

Когда в дом вошли люди в черных масках, зеркало упало и раскололось ровно на две половины.

Одну половину унесли и отмыли от крови.

Вторая осталась лежать среди трупов и запомнила лицо убийцы.»

Второе письмо описывает две половины одного целого — два человека , чьи судьбы в тот день расщепились навсегда. Первая половина, которую отмыли от крови, — это я. Меня вытащили и спрятали. Но вторая половина осталась там, среди трупов и ужаса нашего рухнувшего дома. Она выжила, видела тех, кто разрушил нашу жизнь, и запомнила всё. Я сбежала, а она осталась...

Стук сердца отдавался в ушах тяжелыми ударами. Ката обмакнула перо еще раз, едва не посадив жирную кляксу на третьем фрагменте:

«В глубоком море затонул большой корабль.

На дно ушли все, кроме одного сундука.

Его выбросило на чужой берег, а внутри лежал только заржавевший замо́к без ключа.

Ты смотришь на этот замок и думаешь, что он всегда был пустым.

Но воры не забрали сокровища — они лишь заставили тебя забыть, что под крышкой лежит портрет той, кто была похожа на тебя.»

Третье письмо говорило о моей памяти. О том, как сильно я заблокировала воспоминания, думая, что внутри осталась лишь пустота и ржавчина. Но я забыла! Думала что сестры больше нет. Портрет той, которая похожа на меня... Это же прямое, неопровержимое доказательство! Она жива. Мое отражение все еще дышит где-то в этом проклятом мире. И я просто обязана её найти.

Пальцы затекли, а перо царапало бумагу с сухим, нервным треском. Она поднесла к глазам последнюю, самую главную записку, чувствуя, как по спине бегут мурашки:

«Птицу, чье гнездо сожгли, нельзя удержать в клетке.

Она вырвалась из рук палачей, остригла свои волосы и надела форму с сине-белыми крыльями.

Она ищет правду среди чудовищ за Стенами, пока ты прячешься в уютной тени.

Её меч заточен, её взгляд светел, но она всё еще ждет ту, чью руку вырвали из её пальцев в тот роковой момент.»

Четвертое письмо — это ключ. Её судьба после того, как наш дом превратился в пепел. Вырвалась, и надела форму со скрещенными сине-белыми крыльями! Это не просто метафора. Это герб Разведкорпуса! Солдаты, которых я только что видела на улице, люди, выходящие прямо за Стены к титанам...

Ката поставила жирную точку, прорвавшую тонкую бумагу блокнота, и с грохотом откинулась на спинку стула. Дыхание перехватило. Все пазлы, долгое время лежавшие разрозненной грудой, наконец сложились в четкую, неоспоримую картину. — Она там... — вслух прошептала в пустой комнате, ощущая, как внутри разгорается упрямое, отчаянное пламя. — Я уверена на все сто процентов. Моя сестра служит в Разведкорпусе. И я сделаю всё, чтобы встать с ней рядом. На следующий день вернулся Кенни. Где его носила чертова судьба всю ночь — оставалось только догадываться, но судя по тому, с каким оглушительным грохотом зачинилась за ним входная дверь, настроение у него было паршивее некуда. Тяжелые шаги Аккермана отозвались гулким эхом по всему дому, однако Ката даже не дернулась. За эту бесконечную, бессонную ночь она успела всё передумать. В голове больше не было хаоса — лишь холодный, расчетливый покой и четкие выводы, о которых Кенни, разумеется, знать абсолютно не следовало. Ни о найденных записках, ни о её догадках, ни о закипевшей внутри решимости. Она молча приготовила скромный завтрак, едва касаясь посуды, чтобы не издавать лишних звуков, и поставила тарелку на край стола. Кенни лишь тяжело вздохнул, окинув её мрачным, исподлобья взглядом, но распросами донимать не стал — и слава богу. Закончив с делами на кухне, светловолосая ушла к себе в комнату и прикрыла дверь. Нужно было хоть ненадолго сбежать из этой удушающей атмосферы. «Надо бы сходить на практику к Грише Йегеру... — подумала она, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна. — Я не была у него в кабинете уже вечность». Идея казалась единственным спасением от разрывающих голову мыслей. Несмотря на то что ей всего пятнадцать, медицина давно перестала быть для нее просто детским увлечением. Благодаря специфическим связям Кенни на поверхности, а также терпеливому наставничеству доктора Йегера, первый реальный опыт в сложных медицинских операциях она получила еще в двенадцать лет, ну по рассказам. Вид крови, скальпелей и человеческой боли давно стал привычной рутиной. Ката окинула взглядом аккуратно заправленную кровать и столик, где под стопкой старых книг надежно прятался заветный блокнот. Завтрашний визит к доктору был жизненно необходим — работа с инструментами и сосредоточенность на чужих болезнях всегда помогали ей отвлечься от собственных дурных мыслей и унять зудящую тревогу. Тишину дома неожиданно разорвал короткий, сухой стук в дверь. Сердце Катарины мгновенно подскочило к самому горлу. Не раздумывая ни секунды, она бросилась к выходу и настежь распахнула тяжелую деревянную створку. На пороге, разумеется, уже никого не было — лишь одинокий, знакомый до боли темный конверт лежал прямо на каменной ступеньке. Но не успела она опуститься, чтобы подобрать его, как со стороны коридора донеслись тяжелые, неторопливые шаги Кенни. Зависнув на долю секунды, Ката судорожно сгребла конверт в кулак, мгновенно спрятав руку за спину, и выпрямилась, стараясь придать лицу максимально непринужденное выражение. — Кого там в такое время принесло? — недовольно прорычал Кенни, появившись в дверном проеме. Его хмурый, тяжелый взгляд исподлобья прошелся по Кате, пытающейся выровнять сбившееся дыхание. — Дверью ошиблись, — старательно сохраняя ровный тон, отчеканила она, чуть отступив назад. — Можешь не переживать, ничего интересного. Тот лишь раздраженно цокнул языком, одарив её подозрительным прищуром, но расспрашивать не стал. Развернувшись на каблуках, он направился в свой кабинет и громко хлопнул дверью так, что в коридоре задрожали пыльные рамки на стенах. Выдохнув застрявший в легких воздух, Ката юркнула в свою комнату и плотно прикрыла дверь на засов. Руки снова слегка тряслись от азарта и предвкушения. Сжав конверт, она ожидала увидеть очередную сложную метафору, новую разгадку или хотя бы намек, который приблизит её к сестре. В голове уже крутились сотни вопросов: что еще скрывает автор? Какую тайну о прошлом он раскроет на этот раз? Она спешно разрезала запечатанный край разрезком ножа и вытащила плотный черный лист. Но едва её взгляд упал на строчки, как все надежды со звоном разбились в дребезги. Там не было ни абстрактных загадок, ни привычных образов. Всего две короткие, бьющие точно в цель строки:

«Сидя на одном месте, ты лишь отсрочишь неизбежное. Распахни крылья свободы».

Ката онемела, перечитывая эти слова раз за разом. Пальцы до хруста сжали бумагу. «И это всё?! — пронеслось в голове с дикой, захлестывающей обидой. — Ни имени, ни конкретного места, ни единого объяснения...» Но чем дольше она смотрела на золотые чернила, тем четче понимала смысл этого послания. Это была не загадка. Это был прямой приказ. Человек, присылающий письма, больше не собирался вести с ней тонкую игру. Он дал ей всё, что нужно. Показал правду о сестре и указал на Разведкорпус. А теперь просто поставил перед фактом. — Хорошо, распахну свои крылья, раз ты так просишь, — произнесла она вслух.