Сквозь метель

Комната, которую в хижине по молчаливому согласию считали «левиной», была крошечной — всего шаг в ширину, шаг в длину. Узкая койка у стены, полка с парой потрёпанных книг, табурет и то самое кресло — не скрипучее деревянное, а обычное, обитое тёмной тканью, чуть продавленное от времени. Здесь не было ничего лишнего, ничего, что могло бы отвлекать. Именно поэтому Леви и выбрал эту комнату. Он вошёл, прикрыл дверь плечом, будто эта тонкая доска могла удержать снаружи весь шум, всю суету, всю эту фальшивую заботу. Сделал ещё полшага — и рухнул в кресло, не пытаясь смягчить падение. Спина, столько часов державшаяся идеально прямо, наконец сдалась. Плечи опустились, голова чуть склонилась вперёд, а пальцы вцепились в подлокотники так, что побелели костяшки. Сначала было просто холодно. Пронизывающий, въедающийся в кости холод, который не уходил даже в тепле. Потом холод сменился дрожью — мелкой, противной, выкручивающей суставы. Она начиналась где-то глубоко внутри и постепенно расползалась по всему телу, заставляя мышцы дёргаться помимо воли. Леви стискивал зубы, чтобы не стучали, но это почти не помогало. Дыхание стало тяжёлым, неровным. Каждый вдох будто царапал горло изнутри. Мокрая форма липла к телу, и даже сейчас, в тепле, казалось, что ткань всё ещё покрыта инеем. Он попытался расправить плечи, вернуть привычную собранность, но тело не слушалось — оно помнило метель, помнило снег, набившийся за воротник, помнило, как ветер пытался сбить его с ног. И теперь, когда опасность миновала, оно брало своё, безжалостно напоминая о каждой минуте, проведённой на морозе. Перед глазами на мгновение поплыло, и Леви резко зажмурился, прогоняя эту предательскую слабость. Нельзя было терять контроль. Нельзя было позволить себе хотя бы на секунду стать уязвимым. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и эта короткая вспышка боли на миг вернула ясность. Но холод не отступал. Он проникал глубже, сковывая движения, замедляя мысли. Леви попытался встать, сделать шаг к койке, чтобы лечь и просто закрыть глаза, но ноги не послушались. Они будто налились свинцом, и попытка подняться закончилась тем, что он снова осел в кресло, тяжело дыша. Тишина в комнате стала давящей. Не спасительной, а зловещей — будто сама комната чувствовала, что капитан разведкорпуса сейчас не так уж неуязвим. За стеной шумели, двигались, о чём-то говорили, но сюда не доносилось ни слова. Никто не заходил. Никто не тревожил. И от этого становилось только хуже — потому что не нужно было прятать дрожь, не нужно было натягивать маску безразличия. Здесь он мог просто быть человеком, который едва держится на краю. Леви снова стиснул подлокотники, впиваясь пальцами в ткань, и уставился в одну точку перед собой. Он не позволит себе отключиться. Не сейчас. Ещё немного. Ещё несколько минут, чтобы дыхание выровнялось, чтобы дрожь унялась, чтобы он снова смог встать и выйти, как будто ничего не случилось. Только несколько минут.