Не по сценарию

Я ненавижу эти вечеринки. Каждый раз чувствую себя зверем в зоопарке — все хотят кусочек, и никому нет дела до меня, только до моего имени, которое они произносят с придыханием, будто это открывает какие-то невидимые двери, а на деле открывает только мой бар и моё терпение, которое заканчивается ровно на втором часу этого фарса. Я стою в центре собственной гостиной, окружённый людьми, которые улыбаются мне так фальшиво, что сводит скулы, и думаю о том, что ещё одна фраза про кассовые сборы или ещё один комплимент моему «гениальному видению» — и я за себя не ручаюсь. Я делаю глоток виски, который уже давно не чувствую, просто чтобы занять руки и не смотреть на часы слишком очевидно. Кто-то трогает меня за локоть — молодая актриса, которую я не помню по имени, но она смотрит на меня так, будто я и есть её следующий проект, и это взгляд голодной акулы, а не женщины, и я отвечаю ей сухо, почти грубо, потому что не намерен быть чьим-то ужином. Я обвожу взглядом зал поверх голов, выискивая то ли спасение, то ли оправдание для побега, и боковым зрением замечаю Эмму. Она стоит у окна с бокалом белого вина, которое она, судя по жестам, даже не пригубила, и разговаривает с оператором Майклом, смеётся чему-то, запрокидывая голову, и я чувствую, как что-то внутри сжимается — не то в груди, не то ниже, — и это именно та причина, по которой мне нужно уйти. Я ставлю бокал на поднос пробегающего мимо официанта с такой решимостью, что виски едва не выплёскивается на мои пальцы, и ухожу, не прощаясь и не объясняя, потому что это мой дом и я не обязан ни перед кем отчитываться, даже если завтра половина Голливуда будет судачить о том, что Тарино снова сбежал с собственной вечеринки. Я иду через кухню, где персонал вздрагивает при моём появлении и расступается, как вода перед носом корабля, а я даже не замедляю шаг, просто прохожу сквозь горячий воздух, пахнущий тимьяном и жареным луком, и сворачиваю в коридор для прислуги, где тихо и темно, и мои шаги по каменному полу звучат как удары метронома, отмеряющего ритм моего побега. Кабинет — единственное место, где можно дышать, где стены не давят, а защищают, где я могу снять пиджак, ослабить галстук и просто побыть собой, а не тем Дэвидом Тарино, которого все ждут. Я добираюсь до двери из тёмного дуба, кладу ладонь на прохладную ручку, уже представляя, как налью себе виски, как опущусь в кресло, как закрою глаза и позволю тишине обнять меня, и открываю дверь, уже почти улыбаясь этому предвкушению, и застываю на пороге, потому что в моём кабинете горит свет. Она сидит на моём столе босиком, и её туфли валяются на персидском ковре. В её руке мой бокал с красным вином, и я узнаю это вино, потому что это «Бароло», которое я открыл час назад и оставил дышать на столике у окна, думая, что вернусь к нему, когда сбегу. Её платье синее, короткое до неприличия платье, задралось, когда она устроилась на столе, и теперь открывает бёдра ровно настолько, чтобы у меня пересохло во рту, а волосы, длинные светло-русые волосы, которые я видел собранными в хвост, распущенными по плечам, мокрыми после дождя, но никогда такими растрёпанными и живыми, рассыпались по плечам, будто она только что проснулась. Она смотрит на меня, и в её взгляде нет ни страха, ни смущения, ни раскаяния, только вызов, тихий и уверенный, будто она ждала меня и точно знала, что я приду. Я должен разозлиться. Это мой кабинет, здесь нельзя находиться никому, кроме меня, это правило знает каждый, кто переступает порог этого дома. Я должен сказать ей, чтобы она убиралась, сказать холодно и жёстко, тем тоном, которым я говорю с ассистентами, когда они опаздывают, или с продюсерами, когда они пытаются лезть в мой фильм. Но я стою и смотрю, и слова застревают где-то в горле, потому что она в моём кабинете, на моём столе, пьёт моё вино, и вместо гнева я чувствую только дикое, неуместное, щенячье облегчение от того, что она здесь, и я не могу заставить себя отвернуться или хотя бы закрыть дверь, потому что тогда я потеряю эту картину, а я не хочу терять её никогда. Я позволяю своему взгляду пройтись по ней не торопясь, не скрываясь, так, как я смотрю отснятый материал, когда ищу идеальный кадр. Её босые ступни с аккуратными пальцами и узкими лодыжками, которые кажутся такими хрупкими, что я мог бы обхватить их одной ладонью; её колени, слегка сведённые вместе, но недостаточно; её пальцы, тонкие и длинные, сжимающие бокал с такой силой, что костяшки побелели, и я понимаю, что она нервничает, как бы ни старалась выглядеть дерзкой и расслабленной; и её губы, приоткрытые, влажные от вина, готовые то ли улыбнуться, то ли сказать что-то, что разрушит всё или, наоборот, сделает неизбежным. Я провожу рукой по волосам, чувствуя, как предательски дрожат пальцы, и делаю шаг вперёд, закрывая за собой дверь, и звук замка кажется мне оглушительным, как выстрел. — Ты знаешь, что сюда нельзя, — говорю я, и мой голос звучит ниже, чем обычно, будто горло сжало тисками, а она только пожимает плечами, делая ещё один глоток моего «Бароло», которое я берёг для себя, и облизывает губы кончиком языка. — Знаю, — отвечает она просто, и в этом слышится не извинение, а констатация факта, будто правила существуют для всех, кроме неё, и я не могу с ней не согласиться, хотя и пытаюсь. — И всё равно вошла, — продолжаю я, и она не делает ни малейшей попытки слезть со стола или хотя бы изобразить смущение. — Там слишком шумно, — она кивает головой в сторону двери, за которой всё ещё гремит вечеринка, а потом переводит взгляд обратно на меня, медленно, изучающе, будто видит впервые, — А здесь тихо. Я подхожу ближе, не в силах остановиться, и останавливаюсь только тогда, когда расстояние между нами сокращается до метра, достаточно близко, чтобы почувствовать запах её духов — что-то цитрусовое и тёплое, совершенно не сочетающееся с образом дерзкой девчонки, которая вломилась в чужой кабинет. — Это «Бароло», — говорю я, кивая на бокал в её руке, и позволяю себе ухмыльнуться, хотя внутри всё звенит от напряжения, — Не для случайных гостей. Она поднимает бокал, разглядывая тёмную жидкость на свету, и улыбается — медленно, уголками губ, так, что у меня перехватывает дыхание, потому что эта улыбка не имеет ничего общего с вежливостью. — Я не случайная, — говорит она, и это звучит как вызов, как приглашение, как обещание, и я понимаю, что она говорит не о вине, и она понимает, что я понимаю, и воздух между нами становится плотным и горячим, будто кто-то выкрутил термостат до предела. Я подхожу вплотную, потому что не могу не подойти, потому что она тянет меня как магнит, и останавливаюсь так близко, что мои брюки касаются её коленей, и она смотрит на меня снизу вверх, запрокинув голову, и в её глазах я вижу отражение собственного желания, такого сильного, что у меня подкашиваются ноги. Это неправильно, невозможно, катастрофически неуместно — я женат, она моя актриса, ей двадцать пять лет и вся жизнь впереди, а мне почти сорок, и я должен думать о карьере, о репутации, о фильме, который мы снимаем, но когда она смотрит на меня так, я забываю обо всём, даже о том, как дышать. Я замечаю, как она кусает губу, и этот жест выдаёт её нервы, её страх, её надежду, и от этого она становится ещё более живой, более настоящей, чем кто-либо в этом доме. Моя рука снова тянется к волосам — дурацкая привычка, которую я никогда не мог контролировать, — и я вижу, как она следит за этим движением, как расширяются её зрачки, и понимаю: она хочет того же, чего хочу я, и это осознание ударяет под дых. — Эмма, — произношу я, и это всё, что я могу сказать, потому что больше нет слов, есть только она и я, и несколько сантиметров пространства, которые нужно преодолеть. Я наклоняюсь медленно, давая ей время отстраниться, давая нам обоим последний шанс сделать вид, что ничего не происходит, но она не отстраняется, наоборот, она подаётся вперёд, чуть заметно, будто не может больше ждать, и её ладонь ложится на мою грудь, прямо там, где сердце колотится так, что готово проломить рёбра. Я кладу руки на её талию, чувствуя под пальцами тонкую ткань платья и жар её кожи, и притягиваю её ближе, к самому краю стола, так что она инстинктивно разводит колени, и теперь между нами вообще ничего нет, только одежда и страх, который я отбрасываю в тот самый момент, когда наши губы встречаются. Вкус вина на её языке смешивается с чем-то сладким, что я не могу опознать, но хочу пить бесконечно, и её пальцы запутываются в моих волосах, сжимают их, тянут, и от этого по позвоночнику пробегает электрический разряд, ослепляющий, оглушающий. Я целую её глубже, теряя остатки контроля, и мои руки сжимают её талию с такой силой, что завтра там останутся синяки, но она не жалуется, она отвечает, прижимается, раскрывается навстречу, и где-то на задворках сознания мелькает последняя связная мысль: «Я пропал». И я пропадаю — полностью, безвозвратно, с радостью, и мир сужается до неё одной, до её губ, её рук, её дыхания, смешавшегося с моим, и ничего больше не существует, только она.