Не по сценарию

Я объявил о ночной смене в пятницу вечером, когда группа уже собирала оборудование и все предвкушали выходные. Подозвал всех к монитору и сказал, стараясь, чтобы голос звучал буднично, как будто речь шла о рядовом изменении в расписании, а не о тщательно спланированной диверсии: — Завтра ночная смена, в восемь вечера. Снимаем сцену сорок пять. Подготовьте площадку к семи, чтобы успеть выставить свет. Ассистенты закивали, записывая что-то в свои планшеты, актеры пожали плечами — ночные съемки случались, хотя и редко, и ничего особенного в этом не было, — но я видел, как Эмма застыла, ее спина выпрямилась, а пальцы, сжимавшие стаканчик с кофе, побелели. Я знал, что она знает, что я сделал это нарочно, что никакой «производственной необходимости» не существует и в помине. Но мне было плевать, потому что мысль о том, что завтра она будет не в «Noir» с этим щенком, а здесь, на моей площадке, под моим контролем, наполняла меня мрачным, почти болезненным удовлетворением. Все разошлись, но она осталась — я ждал этого, — и когда последний ассистент скрылся за дверью, она подошла ко мне вплотную, ее глаза горели, а голос дрожал от злости, которую она даже не пыталась скрыть. — Сцена сорок пять, — сказала она, и это было обвинение, завернутое в два слова и произнесенное таким тоном, от которого у любого нормального человека кровь застыла бы в жилах. Я поднял глаза от планшета, и мне потребовалось все мое самообладание, чтобы сделать это медленно и спокойно, а не дернуться, как школьник, которого застукали за кражей ответов к экзамену. Она стояла напротив, подбородок вздернут так высоко, что я видел изящную линию ее шеи. Вся она была сгустком ярости, упакованным в обтягивающие джинсы и эту чертову блузку, которая держалась на двух пуговицах и честном слове, и я заставил себя смотреть ей в глаза. — Да, — ответил я, и мой голос был ровным, как поверхность замерзшего озера. — И? — Она не готова. — Эмма чеканила слова, как солдат на плацу. — Локация не согласована. Две недели назад ты сам сказал, что переносишь ее на конец месяца. Ты сказал — цитирую, — что снимать ее сейчас непрофессионально и что ты не хочешь портить материал спешкой. Что изменилось? Я отложил стилус — медленно, слишком медленно, потому что мне нужно было выиграть пару секунд, чтобы подобрать слова, которые прозвучали бы убедительно. — График скорректировали, — сказал я, и это прозвучало так жалко, что я сам едва не поморщился. — Я решил снять сейчас. Обстоятельства изменились. — График скорректировали, — она растянула слова, пробуя их на вкус, и ее губы скривились в усмешке. — И когда именно ты его скорректировал, Дэвид? Сегодня? Вчера? Может быть, сразу после того, как прочитал мои сообщения? Я почувствовал, как желваки предательски дернулись на скулах, и она заметила, потому что она всегда замечала то, что я пытался скрыть, и ее усмешка стала еще шире, хотя в глазах не было ни капли веселья. — Я не понимаю, о чем ты, — сказал я, и это была ложь, такая очевидная, что мне стало тошно от самого себя. — Нет, понимаешь. — Она шагнула ближе, и теперь нас разделяло расстояние вытянутой руки, я почувствовал ее запах, и мое тело отреагировало раньше, чем разум успел вмешаться. Мне пришлось напомнить себе, что я зол. — Ты прочитал мою переписку. Ты знаешь, что у меня были планы, и просто не хочешь, чтобы я пошла с ним. Ты саботируешь мою личную жизнь, потому что не можешь смириться с тем, что я живу дальше. — Мои решения по графику не имеют отношения к твоей личной жизни, Эмма. — Это выглядит жалко. Ты... Я сделал шаг к ней, теперь наши тела соприкасались, и я нависал над ней, используя свой рост как оружие. Она замолчала, но не отступила ни на сантиметр. Моя дерзкая, бесстрашная девочка. — Этот разговор непродуктивен, — сказал я, и мой голос был льдом. — Если у тебя есть профессиональные вопросы — я готов их обсудить. Если нет — до завтра. — Профессиональные? Отлично. — Она скрестила руки на груди, и от этого движения блузка натянулась на плечах. Я заставил себя не смотреть, заставил себя удерживать зрительный контакт, хотя это требовало нечеловеческих усилий. — Давай обсудим профессионально. Сцена сорок пять не готова. Майкл еще вчера говорил, что не понимает, как снимать эту сцену без трех дней подготовки, а ты назначаешь ее за сутки. Это непрофессионально, и ты это знаешь. Тишина. Я молчал, потому что ей нечего было возразить. Она была права по всем пунктам, и мое молчание было единственным, что я мог ей предложить, потому что признать ее правоту означало бы признать, что я использую свою власть как инструмент, чтобы удержать ее, хотя сам же сказал ей «точка» и сам же велел забыть. — Ты хочешь, чтобы я сказала это вслух? — продолжила она, и ее голос стал тише, но жестче, и каждое слово било точно в цель. — Ты используешь свою власть, чтобы сорвать мое свидание. Ты тратишь бюджет студии, срываешь выходные всей группе, заставляешь людей работать в ночь — только чтобы я не пошла в клуб с парнем, который, в отличие от тебя, хотя бы знает, чего хочет. — Ты закончила? — спросил я, и мой голос опустился до того низкого, опасного регистра, который я сам узнавал с трудом. — Нет. Ты не хочешь быть со мной — окей, я приняла это, ты ясно дал понять, что между нами ничего не будет. Но ты не даешь мне быть с кем-то другим. Чего ты хочешь, Дэвид? — Я хочу, чтобы ты делала свою работу, — прорычал я. — Сцена сорок пять завтра ночью. Если тебя это не устраивает, можешь жаловаться. У тебя есть агент, есть контракт, есть все возможности.

***

В субботу вечером площадка преобразилась. Ночные съемки всегда создавали особую атмосферу, почти интимную, где софиты выхватывали из темноты лица актеров, а все остальное тонуло во мраке, как будто мира за пределами этой освещенной сцены не существовало вовсе. Я стоял за монитором, проверяя кадр, и чувствовал странное, почти наркотическое опьянение от того, что все идет по моему плану, что она здесь, в кадре. Я отдавал команды — «свет левее», «крупнее на глаза», «еще дубль», — и вся группа работала как отлаженный механизм. На пару часов я почти забыл о том, что за пределами этой площадки существует мир, в котором я — ревнивый, контролирующий подонок, разрушающий жизнь женщины, которую якобы люблю. Я объявил перерыв около десяти, и группа разбрелась по площадке — кто за кофе, кто за сигаретами, кто просто размять ноги, — я сидел за монитором, делая пометки в сценарии, когда боковым зрением заметил какое-то движение у края площадки. Я присмотрелся и застыл. Ручка, которую я держал в пальцах, хрустнула, потому что я сжал ее слишком сильно. Лиам. Он стоял у ограждения, отделявшего площадку от остальной студии, и разговаривал с Эммой. С моей Эммой, на моей площадке. Я пересек расстояние быстрее, чем осознал, что делаю, и схватил его за плечо, разворачивая к себе, мои пальцы впились в его плечо с такой силой, что он поморщился. — Какого хрена ты здесь делаешь? — Я... — Лиам заморгал, пытаясь высвободиться из моей хватки, и я видел, как в его глазах мелькает растерянность пополам со страхом. — Эмма пригласила меня, я просто хотел посмотреть, как проходят съемки, я фотограф, я... — Дэвид, прекрати этот цирк — Эмма встала между нами, буквально втиснулась, отталкивая меня плечом. — Он мой гость. — Это закрытая площадка, Эмма. — я перевел взгляд на нее, и мой голос был тихим, но каждая его нота была пропитана угрозой. — Сюда нельзя посторонним. Ты знаешь правила. Ты согласовала со мной его визит? — Правила? — она рассмеялась, но ее смех был горьким и злым. — Ты сам их придумываешь, когда тебе удобно. Сначала ночная смена, которой никогда не было в расписании, теперь посторонние на площадке — хотя неделю назад Рэй приводил своего парня, и ты ничего не сказал, ты даже улыбался им. Почему? — Охрана! — я не стал слушать дальше, не стал отвечать на ее обвинения. Вся площадка, кажется, уже смотрела на нас, затаив дыхание. — Выведите этого человека. Ему здесь не место. Лиам попытался что-то сказать, но охранники уже подошли и взяли его под локти. Он отступал, оглядываясь на Эмму, его лицо выражало смесь унижения и беспокойства за нее, и где-то глубоко внутри я понимал, что он действительно хороший парень, который просто попал в жернова моей ревности, но это понимание не останавливало меня, а только разжигало еще сильнее. — Эмма, все нормально, — повторил Лиам уже громче, когда охранники повели его к выходу. — Я позвоню тебе. — Да, позвонишь, — процедил я, провожая его взглядом, и мои губы растянулись в усмешке, которая больше походила на оскал. — Снаружи. Проследите, чтобы он покинул территорию и больше не возвращался. Внесите его в черный список. Если он появится здесь снова — вызывайте полицию. Лиама увели, и я остался с ней вдвоем посреди площадки. Группа тактично рассосалась по углам, делая вид, что ничего не происходит, хотя все все видели, и завтра об этом будет судачить вся студия. — Ты невыносим, — сказала она. — Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Мои планы, мои отношения, мою карьеру — ты разрушаешь все это, просто потому что не можешь смириться. — Зато я делаю это на своей территории, — ответил я, наклоняясь к ней ближе, и мое лицо было всего в нескольких сантиметрах от ее лица. — И ты больше никогда не приведешь на мою территорию этого... — Или что? — она вздернула подбородок. — Уволишь меня? Давай. Освободи меня от этого контракта, от этой площадки, от тебя. Дай мне уйти. — Ты знаешь, что я этого не сделаю, — сказал я, и это была правда, и в этом была вся трагедия нашей ситуации — мы оба были заперты в клетке, и ни один из нас не мог найти выход. — Тогда что? — она сделала шаг ко мне, сокращая расстояние до минимума, теперь мы стояли почти вплотную, и я чувствовал жар ее тела сквозь одежду. — Будешь преследовать каждого парня, с которым я общаюсь? Будешь назначать ночные смены каждый раз, когда у меня свидание? Это твой план? Расскажи мне, я хочу знать, к чему готовиться. Я молчал, просто смотрел на нее, на ее пылающие щеки, на приоткрытые губы, на глаза, в которых ярость мешалась с чем-то еще, чем-то, что я не решался назвать, — и мое молчание бесило ее. — Ты жалок, — выдохнула она. — Ты... Я сорвался, потеряв последние остатки контроля, которые держали меня на плаву последние недели, схватил ее за плечи и впечатал спиной в холодный металл трейлера, стоявшего у края площадки. Она вздрогнула от удара, но даже не попыталась оттолкнуть меня, просто смотрела снизу вверх. Ее грудь вздымалась, прижимаясь к моей груди, и наши лица были так близко, что я мог сосчитать ее ресницы. — Ты думаешь, я не вижу, что ты делаешь? — мой голос был низким и опасным. — Притащила его сюда, на мою площадку. Думала, я просто пройду мимо? Думала, я буду стоять и смотреть, как ты улыбаешься ему, смеешься с ним? — Это моя личная жизнь, Дэвид! — она почти кричала, но ее голос сорвался в конце, когда я прижался бедрами к ней — плотно, грубо, давая ей почувствовать, что она делает со мной, как сильно я хочу ее даже сейчас, когда мы уничтожаем друг друга. — Ты не имеешь права... — Я не имею права? — я наклонился ближе, и мои губы почти касались ее уха, мой шепот был горячим и влажным, и я чувствовал, как по ее телу пробегает дрожь. — Я твой режиссер. Твой, блять, начальник. И я могу прописать в твоем контракте все, что захочу. Она застыла на секунду и я увидел, как в ее глазах мелькает непонимание. — Что? — То, — ответил я, и мои пальцы скользнули вниз по ее рукам, от плеч к запястьям, оставляя за собой дорожку мурашек. — Никаких отношений. Никаких щенков, которые ждут тебя после смены. Ты не будешь иметь права даже взять кого-то за руку, пока работаешь на меня. Ты, нахрен, будешь принадлежать мне, если я захочу этого. — Ты не можешь... — ее голос дрожал, и она попыталась высвободиться, но мои руки держали ее крепко, а мое бедро резко вклинилось между ее ног. — Это незаконно... — Мне плевать, — прорычал я, и мое бедро двинулось, прижимаясь к ее промежности через грубую ткань джинсов. Я почувствовал жар, влажный и горячий, даже сквозь слои одежды, и это ощущение ударило меня в пах так, что перед глазами поплыло. — Кажется, ты забыла, с кем разговариваешь, Эмма. Твоя карьера в моих руках. Твое имя, твое лицо, твой следующий проект, твои «Оскары», которые ты, возможно, когда-нибудь получишь, — все решаю я. И если я скажу, что ты не будешь встречаться с этим уродом — ты не будешь. Если я скажу, что ты будешь на площадке каждую субботу до утра — ты будешь. Ты поняла? Она не отвечала. Ее зрачки были расширены, губы приоткрыты, дыхание частым и прерывистым, и я чувствовал, как ее бедра предательски подаются вперед, навстречу моему движению, подстраиваясь под ритм, который я задавал. Ее пальцы впились в мои плечи и тихий стон, который ей не удалось сдержать, прорезал воздух между нами. Она терлась о мое бедро, как кошка в период течки, и ее тело говорило то, что ее губы отказывались произносить. Мой стояк упирался в ширинку так, что было больно. — Ты поняла меня? — прорычал я снова, и мои губы прошлись по линии ее челюсти, не целуя, просто касаясь, дразня, давая ей почувствовать, насколько я близок к тому, чтобы потерять контроль окончательно. Мое бедро продолжало двигаться, жестко и неумолимо, ее стоны становились громче, и я знал, что если я не остановлюсь сейчас, то уже не остановлюсь никогда. Она все еще молчала, только смотрела на меня, и в этом взгляде было все: ненависть и желание, ярость и капитуляция, боль и наслаждение. Я отпустил ее резко, будто ее кожа была огнем, который мог испепелить меня, если бы я задержался еще на секунду. Отступил на шаг, проводя рукой по волосам, мой член все еще ныл от напряжения, дыхание было рваным и тяжелым. — Перерыв окончен, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо, как будто принадлежал не мне. — В кадр, Эмма. Живо. Я стоял у трейлера, пытаясь отдышаться, и чувствовал, как пульс отдается в паху. Адреналин все еще бурлил в крови, мысли скакали, разбегались, сталкиваются друг с другом, и ни одна не приносила облегчения. Я чувствовал голод, и этот голод был сильнее меня, сильнее всего, что я когда-либо знал о себе.