ДИКИЕ

      Их община прячется там, где старый мир когда-то хранил зерно.       Шесть бетонных элеваторов стоят на краю высохшего поля — круглые, высокие, серые, как пальцы мертвеца, торчащие из земли. Между ними ржавые переходы, натянутые сетки, деревянные настилы, залатанные листами металла стены, вышки, колючка, ловушки, костяные подвески, звенящие на ветру. Когда-то тут гудели машины. Теперь гудят мухи. Снаружи поселение кажется мёртвым, и это правильно: живое должно притворяться мёртвым, если хочет дожить до утра.       Первый дозорный замечает Охотника за триста шагов. Неплохо. Если бы Охотник хотел убить его, тот всё равно умер бы, но заметил бы смерть с приличным запасом времени. На вышке поднимается рука. Охотник поднимает свою — не машет, показывает пустую ладонь.       Скрипит воротина. Не главная. Главную открывают редко: для караванов, бегства и похорон. Охотника впускают через боковой лаз, узкий, низкий, заставляющий любого согнуться. Хорошее место, чтобы проломить вошедшему череп, если понадобится.       По ту сторону пахнет людьми: потом, кислой одеждой, дымом, мочой, молоком, гниющими овощами и страхом. Страх всегда пахнет одинаково — мокрой кожей и пустым желудком. Дозорный, молодой парень лет девятнадцати, может двадцати, с длинным впалым лицом, потрескавшимися губами и свежим плохо обработанным ожогом на шее, смотрит на связки мяса за спиной Охотника и сглатывает.       — Думали, не вернёшься до темноты.       Охотник задерживает на нем взгляд. Если ожог воспалится, парень умрёт через неделю. Если не воспалится — умрёт позже.       — Кто думал?       Парень моргает. Он не глупый, просто молодой. Молодые ещё верят, что слова сами выходят изо рта и за них не приходится платить.       — На стене говорили.       — На стене много говорят.       — Я ничего не говорил.       Охотник чуть наклоняет голову, и дозорный сразу понимает, что это не ответ, а попытка выжить внутри разговора, который он сам начал.       — Я только… — парень смотрит на мясо, потом на кровь на скуле Охотника. — Нужно позвать Марту?       — Нет.       Охотник проходит мимо, и парень не останавливает его. Хорошее решение. Иногда умный человек — это тот, кто вовремя закрывает рот.       Внутри поселения вечер собирается вокруг костров. Люди тянутся к огню, как больные звери, не потому что холодно — ночь будет теплой, душной, липкой, — а потому что огонь напоминает им, что они ещё могут что-то контролировать. Можно подбросить ветку, и станет ярче. Можно задуть, и станет тёмно. Мир редко даёт такие простые ответы.       Дети первыми смотрят на мясо, потом на него. У детей голод честный: он ещё не умеет притворяться гордостью, ненавистью, верой или советской мудростью. У взрослых голод прячется за словами, а у детей стоит прямо в глазах. Охотник проходит мимо них и чувствует, как взгляды цепляются за промасленную кожу за его спиной. Ни один не просит. Их уже научили не просить у него. Это не значит, что они не хотят. Это значит, что они знают цену отказа.       Разделочный навес стоит между двумя силосами, там, где ветер лучше всего уносит запах крови. Стол под навесом тёмный настолько, что уже не отмывается. На нем резали мутантов, собак, птиц, людей, если приходилось. Дерево всё помнит. Охотник не верит в души, но, если бы у вещей была память, этот стол выл бы по ночам.       Марта выходит к нему, не торопясь, но и не медля. Старуха маленькая, сухая, с плечами, будто у старого ворона, и руками, которые выглядят слабыми только до тех пор, пока не видишь, как они держат нож. За ней появляются ещё две женщины: одна с бельмом на глазу, другая молодая, беременная, с лицом такого цвета, словно кровь из нее уже выпили наполовину. Охотник сбрасывает мясо на стол. Промасленная кожа раскрывается, и воздух сразу становится гуще.       — Олень? — спрашивает Марта.       — Был.       Она не улыбается. У Марты мало лишних движений, и улыбка среди них давно не числится. Она наклоняется, рассматривает срез, трогает мышцу двумя пальцами, нюхает. Молодая беременная делает шаг ближе, но Марта даже не поворачивает головы.       — Назад, Лисса. Если там дрянь, твой живот первый её заберёт.       Лисса отступает. На лице у нее вспыхивает обида, потом страх, потом снова голод. Охотник видит все три чувства и не тратит на них ничего.       — Чистый? — спрашивает Марта.       — Насколько сейчас бывает чистым.       — Я не люблю такие ответы.       — Тогда спроси у мёртвого оленя.       Марта щёлкает языком, но спорить не начинает. Она знает, как выглядит мясо, которое ещё можно спасти, и это мясо можно спасти. Её взгляд падает на второй мешок, плотный, перевязанный отдельно.       — Сердце?       Охотник кидает мешок ей. Марта ловит его кривыми, узловатыми, но быстрыми пальцами, разворачивает край, видит тёмное мясо и на секунду забывает дышать. Сердце — это суп для больных, для рожениц, для тех, кого совет считает достаточно ценным, чтобы вытягивать с того света.       — Кому? — спрашивает она тише.       — Не мне. — это не щедрость. Просто он не любит сердце. У него от него отрыжка.       — Я не спрашиваю, кому не надо.       Охотник смотрит на Лиссу, потом на дверь лекарской, где уже третий день хрипит ребёнок Мерры, потом на дым, поднимающийся от дальнего костра. Марта смотрит вместе с ним. Ей не нужно объяснять. В этом месте люди учатся читать глазами быстрее, чем буквами.       — Половину Лиссе, половину Мерриному, — говорит он. — Если старики начнут скулить, скажи, что я съел сам.       Лисса резко поднимает голову. В её глазах на мгновение появляется такая голая благодарность, что Охотнику хочется отойти на шаг, будто она плюнула зараженной кровью.       — Не смотри так, — говорит он.       Она вздрагивает.       Марта медленно заворачивает сердце обратно.       — Ты мог бы хотя бы один раз принять спасибо, как нормальный человек.       — Все нормальные давно сдохли.       — Нет, — говорит Марта. — Некоторые просто очень стараются притвориться.       Охотник забирает пустую промасленную кожу, складывает её и отворачивается. За спиной Марта уже отдаёт короткие распоряжения: что вялить, что варить сразу, что держать под золой, кто будет чистить стол, кто пойдёт за водой. Её голос жёсткий, хриплый, привычный. В нем нет ласки, и потому ему верят.       Охотник идёт к машинному залу, где хранится вода.       Вода в общине за двумя дверями и под тремя замками. Первый замок от чужих. Второй от своих. Третий от тех, кто считает себя умнее обоих. На питье выдают по мерке. На варку — по списку. На промывку ран — если человек стоит воды. На мытье — редко.       Сегодня Охотник стоит. Потому что принёс мясо. Потому что завтра его могут снова послать. Потому что грязный охотник хуже чистого, если идёт туда, где нюх у твари острее зрения.       У дверей сидит Илай. Когда-то он был сильным. Сейчас он широкий в плечах, но сухой, как старая доска. Одна нога отнята ниже колена. Не откусили — отрезали. Охотник сам держал его, пока пила шла через кость. Илай тогда не орал. Только сломал зубы о ремень. И с тех пор он считает, что между ними что-то есть.       Охотник считает иначе.       — Тебе к Рут, — говорит Илай вместо приветствия.       Охотник останавливается. Плечо болит сильнее. Скула стянулась коркой. Под ногтями чёрная кровь. Во рту сухо.       — Вода сначала.       — Я бы дал, — говорит Илай. — Она велела сразу.       — Рут может велеть солнцу сесть быстрее.       Илай морщится. Ему не нравится стоять между Охотником и кем бы то ни было. Никому не нравится.       — Карр вернулся.       Охотник смотрит на него.       Илай трёт ладонью культю через ткань. Привычка. Когда он нервничает, у него болит нога, которой уже нет.       — Один.       — Кто был с ним?       — Бенни и Шол. Оба мальчишки. Без тел вернулся, если ты об этом.       Охотник закрывает глаза на один вдох. Карр должен был идти на юг, к старому карьеру. Простая вылазка: камень, металл, может, старая проволока, если повезёт. Двое мальчишек — не мальчишки, конечно. Шестнадцать и семнадцать. Возраст, в котором старый мир разрешил бы им думать о девчонках и музыке. Новый мир разрешает держать копьё и умирать не слишком громко.       — Что взяло?       — При всех хочет сказать. Или Рут хочет, чтобы при всех. Я не понял, кто из них больше боится.       — Карр всегда боится.       — Все боятся.       — Не все возвращаются с пустыми руками.       Илай смотрит на него снизу вверх, и на лице его на мгновение появляется усталость без злости.       — Ты тоже однажды вернёшься с пустыми.       — Посмотрим.       Он идёт к совету грязным.       Пусть нюхают.

***

      Совет сидит в бывшей весовой. Низкое бетонное здание пережило все волны, все зимы, все пожары и как минимум три попытки людей убить друг друга за право называться старшими. Стены закопчены. На потолке висит старая лампа, неработающая, но её не снимают. Вещи старого мира любят оставлять над головой, будто они могут напомнить, как должно было быть.       Свет дают четыре жирные свечи. Жир человеческий или животный — Охотник не спрашивает. Когда спрашиваешь, приходится помнить ответ.       За столом шестеро.       Мать Рут — потому что помнит больше всех и умеет делать вид, что это мудрость.       Селвин — потому что считает зерно, соль, воду и чужие ошибки.       Отец Лью — потому что говорит с мёртвыми богами и живыми трусами.       Карр — потому что только что потерял двух юнцов и теперь всем интересно, насколько громко он будет оправдываться.       Марта — потому что мясо без нее станет дерьмом быстрее, чем люди успеют его съесть.       И Ной — потому что у Ноя слишком много здоровых сыновей, а здоровые сыновья в новом мире считаются аргументом.       Охотник не садится. Он становится у стены, в тени, туда, где пламя едва лижет его сапоги.       Карр выглядит плохо. Не смертельно, но достаточно плохо, чтобы вызвать сочувствие у тех, кто ещё может себе его позволить. На лбу повязка. Рука на перевязи. На куртке бурые пятна, не все его. Глаза бегают. Это хуже ран. Раны бывают честными.       Рут поднимает на Охотника взгляд. Её лицо давно стало похоже на высушенный корень: всё живое ушло внутрь и там, возможно, ещё грызёт землю.       — Садись.       — Постою.       — Я не предлагаю из вежливости.       — Я не отказываюсь из грубости.       Марта усмехается в кулак. Ной даже не пытается скрыть раздражение, но Рут только устало смотрит на Охотника ещё несколько секунд и оставляет его у стены. Она умеет выбирать, на каких камнях ломать зубы, а какие лучше обойти.       — Карр говорит, у карьера были следы, — говорит она. — Не человеческие.       Охотник переводит взгляд на Карра.       Карр сидит, сжав здоровую руку на краю стола. Пальцы грязные, ногти расслоившиеся. На среднем пальце чужой волос, прилипший к засохшей крови.       — Какие следы?       Карр сглатывает.       — Большие.       Охотник ждёт.       Слово «большие» ничего не значит. Большой бывает медведь. Большой бывает человек в трёх куртках. Большой бывает страх, если рассказывает идиот.       Карр это понимает. Или делает вид.       — Широкие, — говорит он уже злее. — Глубокие. Не копыта. Не лапы. Пальцы были. Длинные. Будто рука, только на земле. И не один. Там всё было перетоптано.       — Кровь?       — Была.       — Их?       — Не знаю.       — Сколько времени между тем, как ты увидел следы, и тем, как потерял мальчишек?       Карр резко поднимает голову.       — Я не потерял их как мешок зерна.       — Я спрашиваю не для того, чтобы тебя пожалеть.       — Да уж вижу.       — Время, Карр.       Карр дышит через нос. Пытается удержать злость, потому что злость сейчас единственное, что не даёт ему развалиться перед всеми.       — Сначала следы. Потом мы ушли к старой дробилке. Я хотел посмотреть, не осталось ли там цепей. Шол услышал шум. Я сказал не расходиться. Бенни увидел кровь на камнях и пошёл вперёд. Я крикнул ему. Он не остановился.       — Почему?       Карр молчит.       Охотник чуть наклоняет голову.       — Почему он не остановился?       — Потому что думал, что там кто-то живой, — выплевывает Карр. — Потому что ему семнадцать, и у него в голове ещё было место для таких мыслей.       В комнате становится тише. Даже Ной перестаёт барабанить пальцами по столу.       — Кричали? — спрашивает Охотник.       — Да.       — Мальчишки?       — Сначала Бенни. Потом Шол. Потом кто-то ещё.       — Кто-то?       Карр закрывает глаза.       — Как женщина. Или ребёнок. Я не знаю. Оно звало. Понимаешь? Не орало, не ревело. Звало. Не словами, но так… — Он дёргает плечом и тут же морщится от боли. — Так, что ноги сами идут.       Лью шепчет что-то себе под нос. Молитву. Или обрывок молитвы. У него все молитвы теперь похожи на обрывки.       — Дикие? — спрашивает Ной.       Слово падает на стол, как кишка.       Все смотрят не на Ноя. На Охотника. Они всегда смотрят на него, когда боятся услышать ответ. Удобно иметь человека, который скажет плохое ровно, без молитв и всхлипов.       Охотник думает о следах, которых не видел. О карьере. О двух мальчишках без тел. О звуке, который зовёт. О Карре, который вернулся, хотя юнцы нет.       — Если бы это были Дикие, Карр бы не сидел здесь.       Карр вздрагивает. Не от обиды — от согласия.       — Тогда что? — спрашивает Рут.       — Не знаю.       Эти два слова не нравятся никому. Особенно когда их говорит он.       Ной подаётся вперёд.       — Очень полезно.       Охотник смотрит на него.       — Хочешь полезно — отправь туда сыновей.       Один из сыновей Ноя стоит у двери, за спинами остальных, и при этих словах чуть напрягается. Ной замечает это, и злость в его лице становится темнее.       — Мои сыновья хотя бы работают на общину, а не ходят туда-сюда, рассказывая всем, какие они тупые.       — Твои сыновья едят больше, чем приносят.       — Скажешь это им?       — Уже сказал.       Марта опускает глаза, но Охотник видит, как у нее дёргается уголок рта.       Рут бьёт ладонью по столу. Не громко. Но достаточно, чтобы свечи дрогнули.       — Южный карьер пока закрыт, — говорит она. — До тех пор, пока мы не поймём, что там. Это не обсуждается. Карр жив, и только поэтому мы вообще знаем, что туда нельзя слать детей.       Карр опускает голову. На шее у него вздувается жила.       Охотник молчит. Рут сейчас не защищает Карра. Она закрывает дыру, из которой иначе полезут обвинения, а за обвинениями — драка. Драка в весовой — это два сломанных носа, один нож в животе и неделя разговоров о справедливости. У них нет на это ни мяса, ни времени.       — Ты сходишь туда, — продолжает Рут, глядя на Охотника. — Один. Посмотришь. Не полезешь глубоко.       — Нет.       Тишина приходит быстро. Плотно. Даже пламя будто вытягивается выше.       — Нет? — переспрашивает Селвин.       — Я принёс мясо. У меня плечо повреждено. Через два дня — может быть. Завтра — нет. И послезавтра тоже нет, если сегодня мне не дадут воду, еду и сон.       Это не вся правда. Вся правда: ему плевать на южный карьер. Проволока не стоит жизни, если жизнь его. Если чужая — совет посчитает.       Рут складывает руки на столе.       — Мы не из-за карьера тебя позвали.       Вот оно.       Охотник чувствует, как внутри становится тихо. Не спокойно. Спокойствие — для тех, кто верит, что тишина означает безопасность. Внутри него просто гаснут лишние движения.       — Тогда говори сразу.       Селвин достает из-под стола свёрток. Ткань старая, серая, местами тёмная от масла. Он разворачивает её бережно, как младенца или бомбу. Внутри — бумага. Настоящая бумага старого мира, плотная, пожелтевшая, рассыпающаяся по сгибам. На ней линии, квадраты, цифры, мелкие буквы.       Охотник знает эту бумагу. Сам принёс три недели назад из затопленного архива за старой окружной дорогой. Тогда он не сказал, что понял. Сказал только: похоже на планы. Совет сам должен был дозреть до страха.       Теперь дозрел.       — Ты знал, что это? — спрашивает Рут.       Охотник подходит к столу. Пахнет плесенью, свечным жиром и Карровым потом. Он смотрит на схему: толстые стены, внешний периметр, сектора, хозяйственные блоки, подземные уровни, башни, внутренние дворы. Старое слово, напечатанное в углу, почти стёрлось, но он уже давно его разобрал.       Исправительное учреждение.       Тюрьма.       Старый мир строил такие места, чтобы люди не могли оттуда выбраться.       Новый мир любит шутки.       — Знал.       Ной стучит кулаком по столу.       — И молчал?       — Я сказал, что это укрепление старого мира.       — Ты сказал «каменная коробка на востоке».       — Я сказал, что она живая. Я сказал, что к ней нельзя подходить толпой. Я сказал, что тех, кто полезет в лоб, придётся потом собирать с земли, если останется что собирать.       — Ты не сказал, что это тюрьма.       Охотник поднимает на него глаза.       — А это бы сделало бы её доступней?       Ной хочет ответить сразу, но не находит, чем. Селвин вместо него наклоняется над схемой. У него сухие аккуратные руки. Он единственный за столом, кто перед тем, как трогать бумагу, вытирает пальцы о ткань.       — Здесь отмечены хранилища. Старые хозяйственные блоки. Возможно, кухни. Возможно, медицинский сектор. Если хоть часть конструкции уцелела…       — Уцелела, — говорит Охотник.       Теперь молчат все.       Рут не удивляется. Значит, ждала.       — Ты видел?       — Издалека.       — Сколько раз?       — Двенадцать.       На самом деле семнадцать. Пять раз он не считает, потому что тогда не дошёл до линии внешнего дозора. Если место способно заметить тебя раньше, чем ты заметишь его, это тоже информация. Иногда самая важная.       — Что видел?       Охотник смотрит на схему, но видит не бумагу. Видит восточную равнину, старую окружную, жёлтый склон, где трава растет пятнами из-за соли в земле. Видит стены — слишком высокие для этого мира, слишком ровные, слишком целые. Видит башни, на которых не блестит стекло, но всегда есть ощущение взгляда. Видит дым — тонкий, ровный, контролируемый. Видит ночью слабый свет, не огонь. Свет старого мира. Или что-то похожее.       — Стены. Дым. Поля внутри дальнего периметра. Патрули.       — Люди? — спрашивает Марта.       — Да.       — Сколько?       — Достаточно.       — Вооружены?       — Не так, как мы.       — Лучше?       — Иначе.       Ной фыркает.       — Что это значит?       Охотник переводит на него взгляд.       — Это значит, что если ты увидишь человека с палкой и решишь, что он слабее тебя с ножом, то умрёшь от палки.       Рут чуть подаётся вперёд.       — Ты видел оружие старого мира?       — Не слышал выстрелов. Не видел вспышек. Но видел, как у западной стены стояли тела.       Лью сглатывает.       — Чьи?       — Людей, которые думали, что крепкие ворота открываются от громких молитв.       — Ты не знаешь, молились ли они, — тихо говорит Лью.       — Знаю, что их выставили не для Диких.       Селвин медленно закрывает глаза, будто пересчитывает что-то внутри головы и результат ему не нравится.       — Значит, они отбиваются.       — Они не просто отбиваются, — говорит Охотник. — Они хотят, чтобы остальные знали: к ним лучше не подходить.       Рут кивает. В её лице нет разочарования. Только подтверждение того, чего она и так боялась.       — Там есть лекарство, — говорит Лью.       Охотник смотрит на него. На груди у Лью висит связка старых символов: крест, ключ, детский зуб, металлическая пластинка с выбитым именем какого-то давно мёртвого солдата. Он собрал себе веру из мусора, как другие собирают ножи.       — Нет.       — Ты не знаешь.       — Никто не знает.       — Слухи идут не первый год.       — Слухи идут туда, где людям хочется жить.       — К ним ходили за антивирусом.       — К ним ходили за всем, что можно придумать. За едой, за водой, за оружием, за убежищем, за женщинами, за чудом. Люди всегда идут к стенам, если за спиной у них ничего нет.       Лью краснеет, но не отступает.       — А если это правда?       — Если это правда, они не отдадут его нам.       — Можно предложить обмен.       — Чем? — спрашивает Охотник. — Гнилым зерном? Двумя козами? Карровой честью?       Карр дёргается, но на этот раз Рут даже не смотрит в его сторону.       — Хватит, — говорит она. — Мы не зовем тебя спорить о слухах. Мы зовем тебя, потому что нам нужен шанс.       Охотник медленно выдыхает через нос. Вот оно. Не просьба. Не приказ ещё. Что-то между. Самая липкая форма власти.       — Нам не нужно брать Крепость, — говорит Рут. — Мы не самоубийцы.       Ной тихо хмыкает, но Рут продолжает, не обращая внимания.       — Нам нужно войти. Посмотреть. Найти хранилище, если оно есть. Взять то, что можно унести. Если лекарство есть — взять лекарство. Если нет — еду, инструменты, соль, ткань, иглы, семена, что угодно. Ты сам сказал: это тюрьма старого мира. Такие места строили с запасами.       — Такие места строили с замками.       — Поэтому пойдёшь ты.       Охотник смотрит на линии стен, и в груди поднимается что-то похожее на смех. Не веселое. Не злое. Живое. Он не чувствовал этого давно. Не когда резал оленя. Не когда уходил от зараженной стаи у старого моста. Не когда нашёл в подвале женщину, которая три дня держала дверь руками, пока с другой стороны скребся её муж. Не когда Карр вернулся без мальчишек. Не когда дети смотрели на мясо.       А сейчас — чувствует.       Тонкий горячий крючок под рёбрами.       Крепость.       Не надежда. Надежда — липкая дрянь. От нее люди делаются мягкими, глупыми, шумными. Начинают верить, что, если очень хотеть, мир перестанет жрать их по кускам.       Нет.       Крепость — не надежда.       Крепость — зуб.       И, возможно, впервые за много месяцев, этот зуб достаточно острый.       — Не один, — говорит Ной.       Охотник переводит на него взгляд.       — Что?       — Ты не пойдёшь один. Возьмёшь людей.       — Нет.       — Да, — говорит Ной, и теперь в его голосе уже не просто злость, а то тяжёлое удовольствие, с которым люди произносят заранее подготовленные слова. — Ты полезен, Охотник. Никто не спорит. Но полезность — не право делать что хочешь. Ты слишком долго ходишь один. Слишком много видишь один. Слишком много приносишь или не приносишь, и мы узнаем только то, что ты решаешь сказать.       В комнате становится тише. Марта перестаёт шевелиться. Селвин смотрит в стол. Рут — на Ноя. Охотник медленно кладет ладонь на край схемы. Грязные пальцы оставляют на старой бумаге бурые следы.       — Продолжай.       Ной встаёт. Большой. Всё ещё большой. За ним, в дверях, будто случайно, стоят двое его сыновей. Широкоплечие, сытые настолько, насколько сейчас вообще можно быть сытым. У каждого нож. Один держит руку слишком близко к рукояти.       Дурак.       — Ты не наш хозяин, — говорит Ной. — И не призрак, хотя очень стараешься. Ты живёшь за нашими стенами. Ешь из общего. Твой мальчик ест из общего. Если там, в Крепости, есть что-то, что может спасти нас, мы не поверим тебе на слово, что ты этого не нашёл.       Охотник не отвечает сразу. Не потому, что нечего. Потому, что слишком много. В таких случаях лучше выбирать самое простое.       — Назови его ещё раз частью торга.       Ной моргает.       — Что?       Нож оказывается в руке Охотника так быстро, что один из сыновей Ноя дёргается назад и ударяется плечом о косяк.       Охотник не бросается. Просто держит нож острием вниз. Рабочая хватка. Не угроза. Обещание.       — Мальчика, — говорит он тихо. — Ещё раз.       Ной бледнеет. Не сильно, но достаточно.       Вот она, верёвка.       Скотина внутри рвётся с нее так резко, что Охотник чувствует вкус крови во рту. Не своей — будущей. Воображаемой. Он видит, как нож входит под подбородок Ноя, как лезвие упирается в нёбо, как рот наполняется горячим. Видит, как второй нож летит в старшего сына, как младший успевает вскрикнуть, прежде чем Охотник разбивает ему лицо о стол. Видит свечи, опрокинутые на схему. Видит Рут, которая не успевает сказать «хватит».       Всё это возможно. Всё это близко. Всё это стоит слишком много калорий.       Охотник медленно вдыхает. Раз. Два. Три.       Загоняет скотину обратно.       — Никто не тронет ребёнка, — говорит Рут.       — Конечно, — отвечает Охотник.       Он убирает нож не потому, что верит. Потому что все поняли.       Рут устало трёт переносицу.       — Ты пойдёшь не один. Это не обсуждается. Не потому, что Ной прав во всем, что сказал, а потому что он прав в одном: если ты найдёшь что-то, общине нужны свидетели. И руки. Если там припасы, один ты не унесёшь достаточно. Если там ловушки, один ты можешь не выбраться.       — Если там ловушки, ваши люди умрут первыми.       — Тогда выбери тех, чья смерть даст тебе время понять, где ловушка.       В этом вся Рут. Мягкий голос. Каменный смысл.       Охотник снова смотрит на план. Двенадцать раз он подходил к Крепости. Семнадцать. Он знает ложбину у юго-восточной стены, где после дождя собирается грязь. Знает мёртвую зону между двумя вышками — если вышки вообще мёртвые, если их свет не скрыт, если за ними не сидит кто-то терпеливее него. Знает старый дренажный выход, заваленный наполовину. Знает, что через него не пролезет слишком крупный мужчина. Но он пролезет. Возможно.       Он знает недостаточно.       Недостаточное знание убивает чаще незнания. Незнающий боится всего. Знающий чуть-чуть начинает выбирать, чего бояться.       — Трое, — говорит он.       — Пятеро, — говорит Ной.       Охотник даже не смотрит на него.       — Трое. Пятеро шумят, жрут и мешают друг другу умирать.       — Четверо, — говорит Рут.       — Трое со мной. Четвертый останется на внешней точке с запасом воды, если ты хочешь считать его частью похода.       Селвин поднимает глаза.       — Это разумно.       Ной садится так, будто стул виноват.       — Кто? — спрашивает Рут.       Охотник думает. Не о лучших. Лучших мало, и лучшие нужны дома. Не о верных. Верность — слово для костров и похорон. Нужны те, кто сможет молчать, идти, не ссать слишком громко и умереть, не хватая его за ногу.       — Мэл.       Марта кивает. Её племянница. Тонкая, злая, с глазами голодной птицы. Хорошо лазает. Плохо спит. Ненавидит почти всех. Подходит.       — Таво.       Селвин морщится.       — У него кашель.       — Он не хрипит, когда бежит. И видит в темноте лучше остальных.       — Третий?       Охотник смотрит на Карра.       Карр застывает. Страх у него вспыхивает сразу, ярко, некрасиво. Потом приходит обида.       — Нет.       — Да.       — Я только что вернулся оттуда, где двое не вернулись.       — Поэтому помнишь, как выглядит ошибка.       — Ты хочешь меня наказать?       — Если бы хотел кого-то наказать, выбрал бы Ноя.       Марта всё-таки усмехается. Ной дёргается, но Рут не даёт ему открыть рот.       Карр смотрит на Охотника долго. Взгляд у него ненавидящий, но под ненавистью есть то, что он не хочет показывать: облегчение. После потери людей сидеть в поселении хуже, чем снова идти наружу. Внутри тебя все спрашивают молча. Снаружи, по крайней мере, можно делать вид, что отвечаешь делом.       — Я пойду, — говорит Карр. — Но если ты решишь оставить меня там ради своей шкуры…       — Умрёшь злым.       — Я серьёзно.       — Я тоже.       Рут закрывает глаза на секунду, будто просит у мёртвых богов терпения, хотя знает, что Лью уже занял всю очередь.       — Когда?       Охотник отвечает не сразу. Тело требует воды. Сна. Чистки раны. Еды. Тишины. Тело всегда что-то требует.       — На рассвете.       Лью начинает шептать молитву. Селвин уже мысленно считает пайки. Ной смотрит на карту так, будто пытается найти в ней место, где Охотник умрёт особенно удобно. Рут просто сидит с закрытыми глазами. Она выглядит старше, чем была, когда он вошёл.       Охотник забирает схему со стола.       Селвин дёргается.       — Она должна остаться здесь.       — Она пойдёт туда, где нужна.       — Это единственная копия.       — Тогда молись, чтобы я вернулся.       Лью запинается на полуслове.       Охотник сворачивает бумагу осторожно, не торопясь. Бережнее, чем обращается с большинством живых людей.       — Мне нужна вода. Чистая ткань. Жир для тетивы. Два мотка тонкой проволоки. Три крюка. Сухой паек на четверых на два дня. Не больше — лишний вес. Мэл пусть спит до рассвета, Таво пусть не пьёт травяную дрянь от кашля, от нее он тупеет. Карру сменить повязку и дать мяса, но немного. Если его стошнит за стеной, я заставлю его съесть обратно.       Карр тихо матерится.       — И ещё, — Охотник смотрит на Рут, не на Ноя, потому что Рут здесь всё-таки главная, как бы Ной ни расставлял сыновей у дверей. — Если кто-то из выбранных начнет прощаться громче, чем срёт, он останется за воротами.       — Ты не командуешь общиной, — говорит Ной.       — Нет, — соглашается Охотник. — Только теми, кто хочет вернуться.       Он уходит до того, как кто-то успевает ответить.