Лихорадка

      Дождь хлестал по стёклам, как взбесившееся стадо, заливая мир серой, ледяной пеленой. Моб переступал порог, спотыкаясь. Мокрые волосы слиплись тёмными прядями, прилипая к вискам; одежда, казалась тяжёлым грузом, жадно впитав холодную влагу. С губ срывались хриплые, судорожные выдохи, каждый из которых отдавался в груди тупой болью. Комната качнулась перед глазами, и Моб успел лишь увидеть пол, который бешено поплыл навстречу, прежде чем чьи-то сильные руки подхватили его, не давая упасть.       Верити всегда двигался бесшумно, но в тот миг его шаги по половицам показались оглушительными. Каждое движение отдавалось в сознании Моба липким, тягучим эхом. Он ощущал, как пальцы Верити расстёгивают пуговицы на промокшей рубашке, как влажная ткань отслаивается от кожи, оставляя на ней холодные дорожки. Дыхание перехватывало, и Моб закрывал глаза, проваливаясь в липкую, горячую темноту, которая колыхалась за веками, как подводное течение.       Он не помнил, как оказался в постели. Только внезапное ощущение сухого, пахнущего свежестью белья под спиной и бережное, почти церемонное прикосновение к виску. Ладонь Верити была прохладной, когда она коснулась лба. Моба пронзило острое, болезненное осознание. Кожа натягивалась, трещала от жара, каждая клетка тела кричала, пульсировала, и в этом огне терялись границы между комнатой, ночью, самим собой.       — Ты ужасно горячий... — сказал Верити. Голос прозвучал откуда-то очень далеко, словно сквозь толщу воды. Моб слышал слова, но не мог зацепиться за их смысл — они расплывались, превращаясь в ровный гул, в низкую, гудящую ноту.       Он почувствовал, как его приподнимают, как спина опирается о плечо Верити, и прохладная влага косается губ: чашка с отваром, горьким, терпким, обжигающе тёплым. Моб глотнул, поморщился, и пальцы Верити тут же накрыли его рот, вытирая капли, катившиеся по подбородку. Это прикосновение было совсем нежным, тёплым, и почему-то именно оно, вопреки всему, удержало Моба на поверхности, не позволяя утонуть в собственном жару.       Но жар наступал волнами. Где-то в полночь Моб провалился в бред. Мир вокруг распался на осколки, замелькал, как разбитое зеркало. Он видел лица, которых не знал, слышал голоса, которых не было, чувствовал прикосновения, которых не мог понять. Он метался, срывая с себя простыни, выкрикивая шепотом чьи-то имена, и каждый раз, когда ледяной ужас поднимался из груди, он натыкался на твёрдые, удерживающие руки и мягкие прикосновения к своей коже.       Верити сидел на краю постели, и свет ночника вырывал из мрака его лицо: сосредоточенное, почти мрачное, но без тени жестокости. В руке расположилась влажная тряпица, которую он прикладывал к чужому лбу, к шее, к запястьям, водя по горячей коже медленными, успокаивающими кругами. Прохлада ткани приносила облегчение, такое острое, что Моб выдыхал с дрожью, вцепляясь в простыни.       — Не уходи, — прошептал он в какой-то момент, и голос был настолько хриплым, чужим, что сам Моб не до конца осознавал, что принадлежит сейчас собственному телу. — Пожалуйста.       Верити замер на мгновение, а затем пальцы скользнули в волосы Моба, разминая влажные, спутанные пряди, поглаживая кожу за ушами с такой осторожностью, будто он держал что-то, что могло рассыпаться от малейшего усилия.       — Я не уйду, — ответил он, где в голосе была только усталая, тёплая уверенность. — Никуда. Ты это знаешь.       Ночь тянулась бесконечно. Моб снова и снова проваливался в липкие, душные видения, где лес был его могилой, а дождь — солёной водой, заливающей лёгкие. Он чувствовал, как боль растекается по телу, захватывает суставы, мышцы, каждую кость, и просыпался от собственного стона, только для того, чтобы встретить взгляд Верити, спокойный, нерушимый, как скала.       К тому времени, как начало сереть за окном, Моб впервые открыл глаза ясно. Тело ещё ломило, ещё текло потом, но жар отступил, оставляя после себя слабость и странную прозрачность сознания. Он повернул голову и увидел Верити, что сидел на стуле, придвинутом почти вплотную к кровати, и дремал, откинув голову на спинку.       Под глазами залегли тени, пальцы даже во сне чуть подрагивали, словно всё ещё сжимали мокрую ткань.       Моб долго смотрел на него, на спящего спасителя, на того, кто держал его за руку и возвращал из жара. Он не знал, что это было: любовь, привязанность, одержимость. Но чувствовал: в лёгких, в горле, в каждом ударе сердца — что-то, что не поддавалось словам.       Моб едва попытался приподняться вперёд. Медленно ладонь легла на щёку Верити — обжигающе горячая, чуть влажная от пота, но такая живая. Верити вздрогнул, открыл глаза, но не отстранился. Взгляд смотрел на него с той же тихой настороженностью, с какой смотрят на приручённого зверя, который вдруг решил подойти сам.       Моб наклонился ближе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как каждое движение даётся через силу, но в этой слабости была странная свобода. Он коснулся губ Верити, едва, почти невесомо, будто пробуя на вкус самый краешек чужого тепла. Это не был поцелуй в полную силу, не было страсти или требования. Только благодарность, слишком большая для слов, только признание, которое не вмещалось в звуки.       — Спасибо, — выдохнул Моб, и голос прозвучал тихо, хрипло, но в этом шёпоте было больше смысла, чем в любых громких словах.       Верити какое-то время молчал. Его пальцы, всё ещё лежащие на крае одеяла, дрогнули, но он не убрал руку.       — Я всегда буду рядом с тобой, Моб...