Исчезающий вид

А сегодня тепло, но дождь льет как из ведра. Я делаю глубокий вдох и чувствую, как легкие наполняются ароматами леса. Постоянную примесь гнилой вони мой нос уже воспринимает как часть молекулы кислорода: два атома кислорода и один атом трупного разложения. Я подпрыгиваю, хватаюсь за перекладину над головой, делаю несколько подтягиваний и спрыгиваю на землю. Дел сегодня невпроворот, но пока еще можно немного постоять и насладиться шумом дождя. — Билли! Мне на плечо приземляется аккуратная ладонь. Я узнал его еще по шагам. Я лениво поворачиваюсь и вижу запыхавшегося Джима. — Доброе утро. Ты с пробежки? — Ага, — он убирает мокрые волосы с лица и улыбается. — Погодка располагает. Напоминает наши тренировки. Я фыркаю. Да уж, нас натренировали так, что мы теперь можем пойти в марш-бросок в любую погоду: хоть в метель, хоть в наводнение. — Третий детский, кстати, сегодня на первое боевое задание идет. — Куда? Я рассматриваю Джима, не торопясь: мокрая футболка прилипла к телу, стала почти прозрачной, и я отчетливо вижу все изгибы, волосы мокрые и взъерошенные, капли дождя бегут по лицу, бегут все ниже, срываются с носа, бегут к губам, и Джим слизывает их, совершенно не понимая, как сейчас выглядит в моих глазах. Я достаю отцовский портсигар и закуриваю. Забавный факт: мой отец был настолько консервативен, что когда я ребенком обмолвился о том, что никогда не женюсь и мне больше нравятся мальчишки, он избил меня, и я пропустил неделю учебы. Как только мне сказали, что он погиб на задании и отдали то немногое, что от него осталось, я тем же ходом, никуда не заходя, нашел Джима. Наверное, это было неправильно, аморально, отвратительно, но единственная мысль стучала в моей голове. Мне сказали, что мой отец погиб, а я мог думать только о том, что наконец свободен. Больше никто не заставит меня молчать, стоять неподвижно, быть невидимым. Мне больше некого бояться. И я наконец сделал то, о чем думал три года каждый божий день. Я поцеловал Джима. А потом мы трахались как сумасшедшие в какой-то тесной подсобке в заброшенной части и, прости меня, господи, я был счастлив. — Малыши сказали, что их отправят с нами, — Джим подпрыгивает и хватается за ту же перекладину, на которой пару минут назад подтягивался я. — Тебе ничего не говорили об этом? — Нет, в первый раз слышу. Я думаю, что он делает это нарочно. Нарочно дразнит, зная, что времени немного, и я не успею ничего сделать. Он подтягивается, и его ремень оказывается на уровне моего лица. Я глубоко вдыхаю сигаретный дым. Засранец. Джим спрыгивает и улыбается. Ну, чего спорить, нужного эффекта он добился. — Сержант, курить вредно, — он забирает сигарету у меня изо рта и затягивается сам. — И дорого. Хвастаешься привилегией? — Не зови меня сержантом. Я морщусь. До сих пор не привык к званию, хотя уже два года с ним хожу. А курить действительно было дорого. Намного дороже, чем в мирное время. Сейчас, конечно, уже полегче, человечество приспособилось, многие заводы и производства снова работают, но уже не в тех масштабах. Простым солдатам попросту нечего предложить в обмен на сигареты, так что курение стало признаком статуса. Я курю. Джим выдыхает дым и возвращает сигарету мне. Я жру его взглядом и чувствую себя самым ебливым кобелем на свете. — Напомни, сколько у нас осталось времени до сбора? Джим ухмыляется. — Минут десять, не больше. Я хватаю его за футболку и тяну за собой. — Значит, поторопимся. Мне тоже нужно кардио. Я докуриваю «по-школьному», за две тяжки. Джим на ходу начинает расстегивать ремень. Еще один плюс официального звания — личная комната. Я ее получил вместе со званием, когда «первый детский» официально объявили подразделением. Это случилось перед самой смертью отца. Мы с отрядом ушли на самую обычную вылазку — нужно было прочесать лес в сторону центра, отстрелять заблудившихся зомбаков, заехать в центр за лекарствами и вернуться. Вернулись мы по уши в крови. Оказалось, что на лагерь беженцев шла целая толпа зараженных, ну а мы, недолго думая, толпу эту и убрали. Ох, как нас тогда полоскали за то, что не отступили и не связались с командованием… А на следующий день всех вызвали, объявили об оформлении нас подразделением, присвоили настоящие звания и влепили мне капрала. А через два года я стал сержантом. Никогда к этому не стремился, но все же продвижение по службе — великая вещь. Щелкает замок, на пол летит мокрая футболка Джима, моя майка, звенит пряжка ремня. Мы целуемся быстро, второпях шарим руками по телам друг друга, он тянет меня за волосы. Волосы я, кстати, отрастил тоже после смерти отца. Толковых смазок в мире зомби, тем более на военной базе, нет, так что мы привыкли пользоваться тем, что попадает в руки. Крем, масло, гели — в ход идет все, что не вредит. Буквально пару минут занимает подготовка — Джим растянут еще с прошлой ночи. И позапрошлой. И днем мы тогда тоже… Господи, я реально ебливое животное. Бедный Джимми, прости, что не могу удержать свой хер в штанах. Его тело все еще мокрое от дождя, и я слизываю холодные капли. Он вздрагивает, стонет, подается бедрами вперед. Джим — идеальное воплощение моих вкусов в парнях. Он стройный, хорошо сложен, по-мужски крепкий, но мягкий и добрый, не лишенный женственности. Он умудряется так славно сочетать в себе силу и мягкость, что у меня не было ни единого шанса остаться равнодушным. Это началось еще тогда, давным-давно, когда он нашел меня на грани сумасшествия, добровольно запершегося. Я продался с потрохами за его обходительность и заботу. Темп бешеный, мы оба уже сбились с дыхания, Джим стонет в подушку и умоляет меня: — Пожалуйста, Билли, я скоро… Не вижу ни единой причины противиться этому сладкому зову соблазна. Вообще-то, мне нравится долго, в несколько заходов, чтобы рухнуть потом без сил и уснуть, но раз мы в таких обстоятельствах… Через пару минут мы уже торопливо застегиваем ремни и пытаемся привести себя в божеский вид. На сбор мы все же приходим в числе последних, за секунду до того, как это считалось бы опозданием. Третий детский тоже там. Сегодня мы сопровождаем кого-то важного из исследовательского центра до городка и везем груз: доставка лекарств, продовольствия, аппаратуры. Сначала едем до центра, загружаемся, третий детский сразу везет часть груза домой, а мы едем до Хокинса. Там выгружаемся, снова загружаемся, везем все это до центра и свободны. Дельце плевое, но займет целый день. Я мельком смотрю на своих — собранные, серьезные, не шутят, не переговариваются. Важничают перед малышами. Я тоже чувствую их обжигающие взгляды. Мы для них — живые легенды. Первые дети войны, которые стали настоящими солдатами. Под этими взглядами я и сам расправляю плечи и задираю нос. Наш отряд — самый малочисленный среди детских. Нас было восемь, сейчас осталось шесть. Сначала мы были просто упрямыми детьми, которые хотели помогать взрослым и играть в войну против зомби, поэтому нам поручали пустяковые, но полезные дела. Но люди продолжали гибнуть почти на каждой вылазке, а наша игра превратилась в серьезные намерения, так что мы стали отрядом. Насмотревшись на нас, другие дети тоже захотели помогать. Так появился второй детский. Теперь вот третий. Конечно, установили правила, с какого возраста можно вступить в такой отряд. А еще нужно было сдать тесты. Уже после них командование решало, кто может вырасти в полезного бойца, а кому лучше остаться гражданским. Мы ждем, когда механики закончат последние проверки. Элли вьется рядом, следит, чтобы не испортили чего, чуть ли не по рукам им бьет. Я рад, что мы в караване, потому что если бы ехали на задание, то машину вела бы она, а не Джим. Элли самая младшая (ей двадцать) — наша гонщица и специалист по всему, что взрывается или теоретически может взорваться. На задания мы ездим на одной машине, и в таких случаях она за рулем. Не сосчитать то количество патронов, что мы сберегли благодаря ей. Но у меня прибавилось седых волос после того раза, когда она, не предупредив, разогналась и пролетела по полуразрушенному мосту. Он обрушился прямо за нами. Элли лучше всех понимает, что без машины на открытой местности мы будем уязвимы. Если она сломается — это погубит и людей, и груз. Вот и заставляет механиков перепроверять по сто раз. Зато у малышни есть минутка поглазеть на нас и поспрашивать что-нибудь. Вот уже и крепкий пацан подбирается все ближе к Аарону и его самодельной бите. — Поиграться не дам, — слышу его ворчание. Аарон — самый старший из отряда, ему двадцать четыре. Предпочитает ближний бой, не любит огнестрел, поэтому сваял себе металлическую дубину с зазубринами. Мозги зомбаков от нее разлетаются во все стороны, так что он вечно грязный и провонявший гнилью насквозь. Грубоватый, но хороший парень. А рядом с ним Грейс — моя ровесница, ловкая и быстрая девчонка. Они с Аароном сразу сдружились, а теперь, вроде как, начали встречаться. Она, в отличие от Аарона, обожает пушки, поэтому они отлично работают в паре: один сносит головы ближайшим, вторая следит, чтобы этих ближайших не оказалось слишком много. Они любят быть вдвоем и не любят приказы, но я нашел к ним подход. Я ищу взглядом моего «неразлучника». Он как раз возится с бардачком в нашей машине. Джиму двадцать три. Он нервничает, если враг близко, так что предпочитает отстреливать с расстояния. А еще его родители были медиками, так что он разбирается в оказании первой медицинской помощи лучше всех. Без него мы бы передохли от столбняка или кровопотери после первой же боевой вылазки. Джим ловит мой взгляд и улыбается. Элли наконец отпускает несчастных работяг. Пора ехать. Мы рассаживаемся по машинам в привычном строе для каравана: Элли и Итан, Джим и я, Грейс и Аарон. Лучший водитель и лучший разведчик, медик и командир, замыкает двойная ударная сила. Итан смотрит на тучи и бормочет: — Солнце скоро выйдет… Итан — тоже мой ровесник, тихий парень, все время притаскивает какую-нибудь животину на обед. Отличный следопыт и разведчик, тоже спасал наши шкуры бесчисленное количество раз. Мне кажется, ему нравится София из второго детского, но утверждать наверняка не берусь. Честно, я считаю, что командую лучшим отрядом. Никогда не желал себе другой команды. Мы ждем, когда дозорный разрешит открыть ворота. Недалеко от нас раздается автоматная очередь — это зомбаки прибились к стенам городка. Пока всех не положат, выехать не дадут. Была бы тут Лиза, уже бы сидела на стене и со своей винтовкой наперевес пыталась вместе с дозорными добыть нам разрешение на выезд поскорее. Несмотря на мои возмущения, вечно лезла им помогать. Сердце замирает на секунду. Да, я как-то быстро привык к тому, что в караване не хватает еще одной машины. Сэм и Лиза. Простите, ребята. Я не забыл вас. Их жетонов мы не нашли, но у меня остался дневник Лизы и счастливый браслет Сэма. Раньше вторыми ехали они. Лиза была превосходным стрелком. Ее любимая снайперская винтовка перешла по наследству во второй детский. А Сэм любил ближний бой. Они с Аароном все время считали, кто больше зомбаков положил. Сейчас Аарону помогаю я. Не люблю ближний бой и опасаюсь его, по личным причинам. Но должен же кто-то прикрывать… Мы выезжаем. За нами тащится еще три машины с малышами. Ехать до исследовательского центра примерно час, так что я наваливаюсь на окно и погружаюсь в свои мысли. Нашу базу окружает военный городок, но тут полно гражданских. Они следят за скотом и посевами, помогают строить укрепления, тут даже открыли школу. Вокруг исследовательского центра тоже свой маленький городок. Но вообще все мы подчиняемся мэру Хокинса. Неплохо мы устроились для тех, кто живет в мире пост-апокалипсиса. Честно говоря, я так к этому привык, что даже забыл, что когда-то было по-другому. Меня начинает клонить в сон. Я стараюсь бороться с сонливостью, но дождь так приятно стучит по стеклу и крыше, что у меня не остается ни единого шанса не быть убаюканным им. Ладно, это нестрашно. Я все равно просыпаюсь от малейшего подозрительного шороха. Джим будит меня на въезде в научный городок и протягивает солнцезащитные очки. — Не открывай глаза, вышло солнце. Итан был прав. Я с закрытыми глазами нащупываю руку Джима и надеваю очки. От яркого света и громких звуков у меня начинает безбожно болеть голова. Я уверен, что этот мой недостаток когда-нибудь убьет меня. Как командир отряда, я должен всегда быть начеку, прикрывать, видеть все наперед, но не дай бог я забуду очки, а в разгар боя выйдет солнце… Умру не только я. Но пока у меня есть Джим, мое «сломанное бедро» срастется как надо. — Он шаман какой-то. Откуда ему было знать? Джим пожимает плечами и паркует машину. Я выхожу, лениво потягиваюсь и снова глубоко вдыхаю. Почему-то, в научном городке всегда пахнет лучше, чем у нас. Как-то… свежее, что ли. Малышня берется за погрузку. Это смахивает на дедовщину, но, справедливости ради, мы поначалу тоже занимались такой работой. Это и настоящее задание, и почти безопасно. Я достаю еще сигарету и вдруг замечаю, как они берут коробки. Ой-ей, если так продолжится, от спины к вечеру ничего не останется. Я подхожу к их командирше. Суровая девочка лет пятнадцати, старшая в отряде, грозно руководит погрузкой и сама тягает тяжеленные коробки. Она мне нравится, далеко пойдет. — Лора, — начинаю я. Она вытягивается по стойке смирно. — Сержант! — Вольно, — морщусь я от ее крика. — Я хотел сказать, что если так поднимать тяжелые коробки, спина разболится. Я присаживаюсь, поднимаю ее коробку. — Видишь? Работай ногами, а не поясницей. Лора по-детски несколько раз кивает, но тут же снова вытягивается по стойке смирно. — Есть, сержант! Я вздыхаю. — Вольно. Покажи всем, как надо. Я отхожу к машине, где Джим давится смехом. — Сержант! — Прекрати. Грейс подхватывает. — Есть, сержант! Я демонстративно закуриваю. Джим наклоняется ко мне. — Как голова? — Пока нормально. — Обезболивающее в бардачке. Я благодарно улыбаюсь. Из гаража подъезжает еще машина и останавливается рядом. К нам выходит уже хорошо знакомый мне начальник снабжения — услужливый круглый дядька лет пятидесяти. Я замечаю его сияющую лысину издалека. Любит нагрузить нас сверх условленного, но всегда приплачивает и базе, и нам. Разумеется, обо всех перегрузках я докладываю начальству, но колобку об этом знать совсем необязательно. Мы в прекрасных деловых отношениях, он обожает меня. — Здравствуй, Билли, — он кивает мне и моим ребятам. — Доброго дня, мистер Брукс. Сегодня многовато везем. — Да, есть такое, — он смотрит на малышей. — Мы вам положили сверху, за хлопоты. И вот еще. Он протягивает мне сверток. — Благодарю вас. Мы очень это ценим, — ну еще бы. Если бы он не приплатил, я бы ни за что не повел перегруженный караван. Я передаю сверток Джиму. Он честно поделит нашу «прибавку». — А военные даже после конца света остаются коррумпированными. Я мгновенно нахожу глазами наглеца, но натыкаюсь на доброжелательную улыбку. За спиной снабженца стоит парень примерно моего возраста, в скромной одежде, со спутанными русыми волосами и сжимает в руке лямку от рюкзака. Сама невинность, не считая реплики. Он по-щенячьи наклоняет голову к плечу и смотрит на меня так, будто я для него — интересный экспонат. Разглядывает с ног до головы. Я начинаю раздражаться. — Доктор Харрингтон, это всего лишь небольшой подарок… — начинает оправдываться мистер Брукс, но парень обрывает его. — А это всего лишь небольшая шутка, — он протягивает мне руку. — Доктор Стив Харрингтон. Сегодня я присоединюсь к вашему небольшому путешествию.