Исчезающий вид

Меня зовут Билли Харгроув. Мне двадцать два года. Апокалипсис начался, когда мне было десять. Отец сказал, что нам очень повезло. Шанс, что стечение обстоятельств будет именно таким, был практически равен нулю. Во-первых, мой отец был военным инженером. Во-вторых, его по чистой случайности перевели на военную базу рядом с Хокинсом. Попасть туда было невероятно сложно, но именно в тот день было принято решение, что местного демобилизованного инженера заменит он. В-третьих, моя мать бросила нас вскоре после моего рождения, так что оставить меня было не с кем. Тогда я не понимал, как удачно все сложилось: отец был жестоким тираном, воспитанным армейским режимом, мы постоянно переезжали, у меня не было друзей, не было заботливой мамы, которая защитила бы меня от отцовских вспышек ярости. Только ближе к двенадцати я понял, что если бы хоть один пункт не был соблюден, я бы погиб тогда, и отец не пролил бы ни единой слезы. А в пятнадцать я понял, что шанс выжить у меня все-таки был. Да и отец не считает меня «ошибкой молодости», как он утверждал всю жизнь. Иногда я даже скучаю, как все было просто до того дня, когда люди сошли с ума из-за вируса и начали жрать друг друга. Я помню жаркий день. Я тощий, бритоголовый, слишком низкий для своего возраста. Солнце нещадно лупит мне в глаза, а я не могу никуда деться, потому что отец запретил ерзать и ныть. Душный автобус, все молчат, а у водителя играет какая-то тупая музыка, от которой меня уже тошнит. Мне нельзя спрашивать, скоро ли мы доедем, потому что разозлится отец, нельзя закрыть глаза, потому что отец не хочет тратить время, чтобы меня разбудить, а нести на руках он меня не станет, нельзя даже открыть окно, потому что любое шевеление с моей стороны — и отец взорвется как сто ядерных бомб, а я не хочу, чтобы он злился и бил меня. Поэтому я молча задыхаюсь на раскаленном кожаном сидении, терплю головную боль от яркого света и громкой музыки, а если меня начинает тошнить — сглатываю. И просто жду. Когда мы выходим на нужной остановке, нас уже ждет внедорожник цвета хаки. Я с вдыхаю с надеждой, что мне станет лучше, но воздух на улице такой же раскаленный, как и в автобусе. Я еду на заднем сидении с нашими сумками, хмурый отец сидит на переднем пассажирском, а водитель вдруг смотрит на меня и спрашивает: — Малец, хочешь пить? И протягивает мне бутылку воды. Я киваю и опасливо смотрю на отца. Тот смотрит в окно. Я хватаю бутылку и делаю несколько жадных глотков. Вода прохладная, и я чувствую, как она вливается мне в рот, льется в горло, потом по пищеводу и наконец попадает в желудок. Я делаю еще пару глотков и нехотя отдаю бутылку водителю. Он смеется и машет, мол, оставь себе. А потом открывает мое окно. Ветер бьет мне в лицо, и я наконец чувствую себя лучше. Водитель улыбается, глядя на меня, а я прижимаю к себе бутылку воды, как какое-то сокровище. Тогда я подумал, что он классный, и я бы хотел тоже стать таким добрым водителем. Мы почти подъехали, когда рация на приборной панели вдруг затрещала. — Объявлена максимальная степень боевой готовности. Тогда мы узнали, что начался апокалипсис. Меня оставили сидеть в казарме. Я был там совсем один, потому что все вдруг куда-то убежали. Отец не стал ничего мне объяснять, только строго сказал: — Сиди здесь. Таким тоном, который не предполагал альтернатив. И я сидел там, не меняя положения, обняв эту несчастную бутылку воды, и рассматривал новое место. Я был на настоящей военной базе впервые: раньше отец не работал на таких важных объектах. Я рассматривал длинные ряды идеально заправленных двухъярусных кроватей, ровно разложенные вещи, стерильный порядок. Это место было похоже на наш дом. Так же чисто, убрано, ничего лишнего. Вдруг мой взгляд зацепился за что-то яркое. Я присмотрелся — это была фотография, но я никак не мог понять, кто на ней. Я захотел подойти ближе, но боялся пошевелиться, ведь если отец узнает, что я не послушался, последствия мне не понравятся, хотя будут вполне предсказуемы. Я постарался рассмотреть, щурился, но головная боль не давала сконцентрироваться. У меня всегда начинала болеть голова от яркого света или долгого шума, но отец не верил мне и считал, что я придумываю. Я сдался и просто ждал, когда вернется отец и разрешит мне двигаться. Уже потом я все-таки рассмотрел фотографию. Какой-то солдат поставил на тумбочку фото своей жены и детей. Я часто приходил к нему и просил посмотреть — почему-то мне нравилось держать в руках и рассматривать чужую память, чужое счастье. У нас дома такого не было. Я был ребенком и мало понимал, что происходит. В первые дни царил хаос, никто ничего не объяснял такому шкету, как я. Моей задачей было не путаться под ногами, а этому я за десять лет очень хорошо научился. Потом все как-то успокоилось, и я узнал, что все фильмы про зомби вдруг стали реальностью. Я никак не мог поверить, что это правда. Все казалось игрой. Я заваливал отца вопросами, но получал ответ: — Отстань и займись делом. Если тот был в плохом настроении, и: — Мы пока ничего не знаем. Если в хорошем. Когда ему надоели мои бесконечные «как» и «почему», он взял меня за руку, вытащил на улицу и привел к ограждениям. — Смотри, — сказал он. И я смотрел, как за высоким забором с колючей проволокой меня заметил зараженный, как бросился ко мне с хрипом, как клацал зубами и пытался достать. Я замер и не мог пошевелиться от страха, а отец крепко сжимал мою руку. — Пока это все, что мы знаем. Мир сошел с ума. Люди убивают других людей и едят их. Если кого-то не доели — он встает и тоже идет убивать и есть. — Солдаты их убивают? — тихо спросил я. — Да. — Как в играх? — Игры кончились. Если не хочешь закончить как он, — отец показал пальцем в сторону зомби. — То пора повзрослеть и научиться чему-нибудь стоящему. Отец взял стоящий неподалеку лом, просунул его сквозь прутья и с силой воткнул в голову зараженного. Кровь брызнула мне в лицо. Я слышал мерзкий хруст костей, бульканье крови, нечеловеческий хрип. Слезы сами полились из глаз, смешиваясь с кровью убитого, стекали по щекам, по подбородку, попадали в рот. Отец одернул меня и велел прекратить плакать. Я помню, как потом неделю болел, метался по кровати и задыхался от жара. От слабости я не мог поднять руки, а температура плавила мне мозги. Отец тогда не стал со мной возиться, сказал, что я слишком нежный. Зато приходил Тед, тот водитель, что дал мне воды в первый день. Он разговаривал со мной, кормил, поил, успокаивал. Наверное, я только благодаря ему тогда не умер. Вообще Тед проводил со мной много времени. Я как-то раз спросил у него: — Почему ты обо мне заботишься? Я думал, у вас теперь много работы. Он улыбнулся и ответил: — Потому что я могу. Если мы перестанем заботиться друг о друге, что же тогда станет с миром? Я ковырнул пол носком ботинка. — Не знаю. Разве может быть хуже, чем сейчас? — Билли, — Тед присел на корточки и заглянул мне в глаза. — Пока люди заботятся друг о друге, у нас есть надежда. Мне когда-то давно один товарищ рассказал интересную теорию. Ты знаешь, что считается началом цивилизации? Я помотал головой. — Сросшаяся бедренная кость. Животное с такой травмой погибло бы. А древний человек долго заботился о раненом, кормил, защищал, хотя тот раненый ничего не мог предложить взамен и не нес никакой пользы. Когда человек заботится о другом — вот самое настоящее начало человеческой цивилизации. Я запомнил это на всю жизнь. Потом увидел, как несли тело Теда — тогда еще раненных и погибших приносили обратно на базу. Я попросил его жетон, потому что вспомнил, как в фильмах про войну боевые товарищи забирали что-нибудь с тела погибшего, чтобы передать родственникам или оставляли себе, чтобы помнить и мстить за него. Какой-то добрый, совсем молодой парень, что нес его, печально улыбнулся мне и отдал жетон. Тогда я подумал, что когда он умрет, я заберу его жетон тоже. Я был практически сыном полка. Отец был занят и почти не интересовался мной, так что я шатался сам по себе. Остальные солдаты были ко мне добрее и внимательнее. Они учили меня, отдавали свои десерты, иногда даже играли. Наверное, я напоминал им об их детях, оставшихся за стенами базы и уже вряд ли живых. Я много думал об этом, а еще о том, что у этих людей погибли семьи, но они добры ко мне, а у моего отца есть рядом живой сын, но он постоянно злится. Меня научили завязывать шнурки так, чтобы они не развязывались, научили метать нож, заряжать пистолет, водили на стрельбище, учили драться, рассказывали про зомби все, что знали. Не от всех погибших оставались жетоны, но я старался сохранить хоть что-нибудь: пуговицу, шнурок, нашивку. Фотографию семьи. От некоторых оставались только воспоминания. Я складывал все эти памятные вещи в жестяную коробку и смотрел на них, когда мне было плохо. Апокалипсис стал нормой. На базу иногда приходили новые люди: военные с других баз, беженцы, выжившие. Там даже появились другие дети, так что я нашел друзей — Аарона, Лизу, Джима. Мы с Джимом не сразу друг друга поняли. Я показался ему злым, а он показался мне скучным. Потом мы друг к другу привыкли. Потом стали друзьями. Но я был на базе дольше всех, так что поначалу учили только меня. Уже потом, когда все немного освоились, кто-то из детей тоже захотел учиться стрелять, защищаться, защищать других. Так сформировался наш «детский отряд», и несмотря на то, что я не был самым старшим, меня все равно сделали капитаном. Я бежал к отцу через всю базу, чтобы рассказать, но тот лишь кивнул. С его стороны это было высшей похвалой. Для нашего отряда проводили уроки. Мы проходили тактическую, огневую, инженерную подготовку, тренировались в ближнем бою, учились оказывать первую медицинскую помощь, выживать, ориентироваться по картам. Почти как в обычном военном училище, за одним исключением — всегда отдельно рассказывали, как быть с зомби. Как их избегать, на что они реагируют, первые симптомы заражения, инкубационный период, как их убивать. Тогда мы узнали, что вирус передается через слюну и кровь. Инкубационный период может длиться вплоть до недели, потом вирус начинает захватывать мозг. Сначала чувствуешь жар и слабость, потом слюны в рту становится так много, что она начинает течь по подбородку, потом становишься параноиком и бросаешься на всех, как зверь, потом видишь галлюцинации. В конце концов, человек перестает быть человеком, просто вирус занимает его мозг, продолжает жить в его теле и не дает ему развалиться, чтобы тело подольше не разлагалось. В общем, дела у человечества были так себе. Люди расплодились по миру, так что вирусу было где разгуляться. Зомби долго оставались быстрыми, видели, слышали и чувствовали запахи. Убить их было можно только убив их мозг. Их можно было смертельно ранить: прострелить сердце, например, или легкие. Это тоже работало, но дольше. Зомби «умерев» телом, могли еще долго функционировать, пока их тело не разложится настолько, что они не смогут видеть, слышать, вставать. Грейс, бойкая девчонка, тогда спросила: — А если укусили товарища, что нам делать? Ответ был незамедлительным. — Убить. Цельтесь в голову. Вы должны убить мозг, а не остановить сердце. Помню, как мы все разом притихли и переглянулись. Лиза спросила: — Но превращаются ведь только через неделю… Разве нельзя как-то спасти человека? Офицер покачал головой. — Вакцины нет. Мы не знаем ни одного случая, когда зараженного получалось спасти. Если не убить зараженного, а привезти в населенный пункт и пытаться спасти, вы только подвергнете всех опасности. У вас нет выбора: спасти или убить. У вас есть только выбор: убить одного или убить всех. Лиза нахмурилась. Если бы она поверила тому офицеру и не стала проверять, то была бы жива. Когда мы стали постарше и поопытнее, нас стали выпускать за стены базы. Первые задания были несложными и почти неопасными. Военные расчищали территорию от зомби, а мы должны были стаскивать тела в кучу и сжигать. Это было неинтересно, но важно — если всюду будут валяться разлагающиеся трупы, человечество скорее умрет от загрязнения, бактерий и инфекций, чем от укусов и ран. Боевой отряд выезжал первым, зачищал местность, давал сигнал, и выезжали мы. Пока мы работали, боевой отряд дежурил, чтобы на нас не напали. Быстро и слаженно мы разбирались с оставшимся мусором, а потом отпрявлялись на базу. Мы были рады настоящим заданиям и на грязную работу не жаловались, поэтому стали постоянным отрядом зачистки. Иногда нам разрешали после работы пройти чуть дальше в лес и пострелять зараженных в боевых условиях. Все в плюсе: трупы сожжены, мы учимся быть настоящими бойцами, а самим бойцам не приходится пачкать руки. Тогда же я заработал свой первый шрам. И тогда же понял, как сильно мне нравится Джим. Он не знает об этом, но он спас меня тогда. И я знал, что тоже ему нравлюсь, но обстоятельство в виде моего консервативного отца не позволило признаться. Я все время старался быть лучше. Лучше себя, лучше других. Я был командиром, подавал пример, постоянно тренировался, спал по три часа, брался за любую работу. Когда большей части моего отряда исполнилось по шестнадцать нас стали отпускать на боевые задания. Мы зачищали окрестности от зомби, выезжали за провизией и боеприпасами, сопровождали караваны. Все чаще давали задания, связанные с исследовательским центром. Да, как оказалось, наша военная база была одной из лучших в США как раз из-за близости к исследовательскому центру. Там уже лет сто занимались чем-то секретным, но после апокалипсиса они занялись изучением вируса и разработкой вакцины. Центр передавал нам медикаменты, разработки нового оружия, иногда делился каким-то провиантом, а мы охраняли их, приносили с вылазок образцы, сопровождали на выездах. На базе недолюбливали центр, даже простые солдаты реагировали странно, когда их назначали для сопровождения каравана. Наверное, именно поэтому наш отряд все время отправляли туда — больше никто желанием не горел. А мы только радовались возможности лишний раз выехать с базы, пострелять, побыть полезными. Ко всему прочему, нам частенько перепадало что-нибудь от ребят из центра: шоколад, сигареты, плееры на батарейках, фонарики… К тому времени нас уже называли «первым детским отрядом», потому что уже подрастал «второй детский». Детьми нас, конечно, уже сложно было назвать, но как-то прижилось. Мы с Джимом стали еще неразлучнее, и уже тогда его начали называть моим заместителем. Он всегда был ко мне внимателен и заботлив, это оказало свое влияние. Ха-ха, я так быстро привязываюсь к тем, кто обо мне заботится. Как собака. Когда мне было восемнадцать, погиб отец. Они поехали с вылазкой в заброшенный город, чтобы вывезти оттуда технику и разобрать на детали на базе. Разведка сообщила, что город почти чист, за исключением нескольких «мертвых» зомби (это те, кто уже начал разлагаться от повреждений, так что большой опасности не представляют). Когда подъехал отряд, в котором был мой отец, город был полон очень даже живых зараженных. Узнали они об этом, правда, не сразу. Мне отдали отцовский жетон. Я не стал класть его в свою жестяную коробку, положил отдельно. Рука не поднялась хранить его рядом с памятью о тех, кто не был равнодушен ко мне. С начала апокалипсиса прошло двенадцать лет. Иногда мне кажется, что вся жизнь «до» мне просто приснилась, и мы всегда жили так, как живем.