Последняя из рода Учих.

— Ты такая большая! Уже выпускаешься? — Сакуко в диком шоке обернулась на голос и не могла поверить в то, что он действительно вернулся. Такой повзрослевший и счастливый. В последний раз она видела его, когда он был ещё школьником. И какое совпадение, какой странный знак судьбы, что он пришёл именно сегодня — в день фестиваля. Она только-только попрощалась с Шисуи на рыночной площади и теперь остро жалела, что тот не застал её брата. Ей бы очень хотелось их познакомить. В доме было непривычно спокойно. Матери еще не было, только он и она. И в этой звенящей тишине казалось, что Сакуко наконец-то может сбросить все свои маски, быть просто собой и ничего не бояться. — Я опоздал на твой выпускной? — Я выпускаюсь только в следующем году, — грустно ответила она, опуская взгляд. — Раньше своих сверстников? — горделиво спросил брат, приподняв брови. — Ага. — Ничего себе! Моя сестренка такая умная! — Уми подозвал девочку к себе и крепко, ласково обнял. Но Сакуко не чувствовала радости. Грудную клетку сдавливало от глухой, тяжелой обиды. — Мне уже шестнадцать, а я до сих пор учусь. Почти все уже давно состоят в Анбу. — Ты же девочка. Ты не должна сражаться, — заботливо сказал парень и мягким жестом убрал непослушную прядь волос за её ухо. — Когда ты вернешься домой? — Сакуко не могла больше справляться с клокочущей внутри детской болью. Сердце разрывалось от немого вопроса: «Почему он вообще ушел? Почему оставил меня здесь одну?» — Подожди еще немного, — снова улыбнулся брат, но эта улыбка показалась ей фальшивой ширмой. — Если ты вернёшься, я буду жить с тобой, —неуверенно, с отчаянной надеждой заявила девушка, и Уми негромко рассмеялся. — Ты уже большая. И у тебя скоро будет своя семья. — Нет, — отрезала она, и её голос вдруг стал пугающе холодным. — Я пойду в Анбу и... не смогу иметь детей. Она прикусила губу, зная про это обязательное условие принудительной медицинской стерилизации. Молодых девушек, вступающих в спецотряды, лишали каких-либо уязвимостей, привязывли к деревне и взращивали идеальное, не знающее привязанностей оружие. — Не говори так, — лицо брата на мгновение помрачнело. Он явно умалчивал что-то важное, и Сакуко, с её обостренной интуицией, остро чувствовала эту недосказанность и полуфразы. Ей надоели тайны. Хватило матери. — У тебя своя семья? — в точку. Уми отвел взгляд, тяжело вздохнув: — Ко-чан.. я давно живу один. — Ты забыл про меня?! — она перебила его и вдруг воздуха стало так мало. Что это было? Ревность? Дикая, удушающая обида? Сакуко не понимала, но жгучие слезы вдруг сами выступили на глазах, ослепляя. Вся её выстроенная гордость Учихи рассыпалась перед человеком, который должен был её защищать, но просто вычеркнул из жизни. — Не.. — Ты знаешь, что она со мной делает?! — её голос сорвался на свистящий хрип, полный воспоминаний о ледяных, изнуряющих тренировках матери на выносливость и её безжалостных словах. — И ты просто пропал?! — Ко-чан.. — безнадёжно крикнул ей вслед Уми, но девушка уже ничего не слышала. Развернувшись, она бросилась прочь, прочь из этого проклятого дома, задыхаясь от собственной слабости. Шисуи спешил назад в деревню. Неприятное, липкое чувство цеплялось за его сознание, и он никак не мог понять, отчего ему было так некомфортно. Задание было выполнено идеально, все прошло гладко, но интуиция шиноби буквально кричала, что что-то идет не так. Парень взглянул на свою правую руку, где на запястье красовался красный браслет, и слабо, тепло улыбнулся. Сакуко ему безумно нравилась, и он действительно всем сердцем переживал за нее. Было ли это чем-то большим, чем просто детская дружба, он пока не мог понять. Но то, что он хотел видеть ее, защищать её и просто быть рядом — в этом Шисуи был уверен на сто процентов. «Что это...» — внезапное, резкое появление знакомой чакры заставило его резко замереть на месте. Обычно чакра Сакуко ощущалась как легкий, слегка колючий весенний ветер. Но сейчас этот воздух стал затхлым, тяжелым и пах пеплом. Из неё исходил такой ледяной холод и такая концентрированная горечь, что Шисуи стало физически неприятно. Ему подсознательно захотелось отступить, не приближаться к этому черному омуту. Но долг и преданность заставили его сорваться на бег. Источник был уже совсем близко — темный, пульсирующий, тревожный. Шисуи приготовился к атаке, на всякий случай перехватывая кунай, когда вдруг застыл в чистом ужасе, выскочив на поляну. Сакуко стояла посреди вытоптанной травы. Вокруг неё клубилась плотная, осязаемая черная аура, словно она больше не являлась человеком. Она больше не была собой. Это было дикое, первобытное горе Учих, вырвавшееся наружу. Парень осторожно шагнул вперед, преграждая ей путь, чтобы она в этом безумии не навредила ни себе, ни кому-то еще. Два её красных глаза с активированным Шаринганом смотрели сквозь него — безумные, пустые, полные ярости и абсолютного отчаяния. «Нет... как так вышло?» — по телу Шисуи пробежал мороз. Что-то очень плохое случилось в деревне, и Сакуко сейчас находилась за гранью разума, не слыша его. — Ко-чан... — с глубоким сожалением и болью проговорил он, понимая, что её душа сейчас буквально разрывается от потери и предательства. Девушка покачнулась и с глухим стоном упала на колени, судорожно сжимая голову руками. — Глаза... мне так жжет глаза! — закричала она, срывая голос, не понимая, что с ней происходит. Черные волны чакры вокруг её тела завибрировали сильнее, и воздух на поляне зазвенел от ментального напряжения. Это было её первое, неосознанное гендзюцу боли — фантомные иглы вонзились в голову Шисуи, заставляя его пошатнуться. — Чш-чш, дай посмотреть... — Шисуи мгновенно забыл про всякую осторожность. Плевать на опасность, плевать на её неизвестную, разрушительную силу — он просто не мог стоять и смотреть на её мучения. В один прыжок парень оказался рядом. Он упал перед ней на колени и крепко, надежно заключил её содрогающееся тело в свои объятия. На какой-то короткий момент Сакуко успокоилась, уткнувшись носом в его плечо, но затем её снова дернуло сильной судорогой, и она закричала еще громче, выгибаясь в его руках: — Глаза! Я не могу это терпеть! — продолжала кричать девушка, калеча ногтями собственные ладони. — Шисуи, я не могу это терпеть! Она резко подняла к нему лицо, и сердце парня пропустило удар. Она больше не была прежней Сакуко. Девушка внезапно прекратила кричать, её лицо стало абсолютно белым, а глаза налились густым, зловещим алым цветом. Два томоэ в её зрачках лихорадочно завертелись, вытягиваясь в рассекающие зрачок лучи, а затем с тихим щелчком соединились между собой, образуя зловещую, идеальную спираль. Она медленно, тяжело моргнула и без сил рухнула в его объятия, мгновенно теряя сознание. Черная чакра исчезла, оставив после себя лишь запах гари. Шисуи сидел в тишине поляны, бережно баюкая её на руках, а в его голове стучал один-единственный, леденящий душу вопрос: «Кого она убила?.. Ведь Мангёкё можно пробудить только тогда, когда своими руками обрываешь жизнь самого дорогого человека.» Но на этой поляне никого не было