Перечеркнуто. Забыто

      Скрип двери оповещает всех подслушивающих о том, что старшие возвращаются. Пацаны пулей разбегаются по снарядам, упорно делая вид, что качали бицепсы и трицепсы. Первым заходит Зима, останавливается, осматривает качалку, приветствует всех. На друга чуть ли не натыкается Турбо, идущий позади. Он ругается и, не обращая ни на кого внимания, шагает до каморки, где обитают старшие пацаны, пока автор группировки отсутствует.       — Во, наглая какая, — Марат Суворов берёт на себя разговор о незваной гостье, который волнует всю тренажёрку, и тем выручает скорлупу. – Пришла как к себе домой. Чё она хотела, Турбо?       Супер резко притормаживает на пороге комнатки, поворачивая голову на голос, глаза сужаются, в них зреет раздражение. Недовольно блуждая взглядом по толпе и выискивая ту самую варвару, что суёт нос не в своё дело, нарушая порядок, Турбо натыкается на Маратика. Ну, конечно, именно он — самая надоедливая крыса, которая считает, что за его спиной стоит братская защита, и позволяет себе громко рыпаться без разрешения.       — Ебать вас это не должно! — рявкает Туркин. Мальчишки чуть сжимают плечи от неожиданности. — Как пришла, так и ушла. А вот кто из вас ей наше местоположение распиздел, вот это интересный вопрос. Узна́ю, кто крыса, отошью так, что мать родная не узнает.       Он открывает дверь и скрывается в каморке.       — Рукопашный бой лучше тренируйте, а не пиздите, — ворчит Зима, присоединяясь к другу в коморке.       Пацаны тихо бурчат между собой, каждый старается поострее, кладёт колкости и подмечает на счёт Маратика за его подставу — да и в целом раздражение немного копится на старших. Но вслух громко не скажут — знают, где чья власть. Небольшое недовольство растворяется в привычном гуле тренажёрки. Пацаны снова берутся за железо, гнут гири и шумно дышат, словно стараясь в работе заглушить слова и мысли.

***

      Турбо плюхается в кресло, сложив руки на груди. Когда авторитет группировки Кощей покидает своё царство из затхлого воздуха, пропитанного дешёвым табаком, они с Зимой остаются главными в этой каморке с проеденным молью ковром на стене. Мебель, которую притащили пацаны за какое-то количество лет, особой роскошью не отличается. Диван припёрли с гаража. Покосившийся стол, под ножку которого подложили тонкую брошюру, чтобы не сильно качался, подобрали на помойке. Табуреты – саморучное изделие парней на уроке труда. Комнатушка на шесть человек максимум, собрала в себе всё, что пацаны могли стащить и дотащить до качалки. Ковёр для сохранения тепла и антуража Турбо с Зимой прибивали, когда ещё скорлупой были.       — Как думаешь, эта коза правда всех сдаст? — Турбо наблюдает, как Вахит, заглянув в чайник, бросает в него кипятильник.       — Сомневаешься? — Зима лезет в тумбочку, выставляя на стол пиалы, которые сам же и притащил. Пить из гранёного стакана Зималетдинов отказывается, не позволяло восточное воспитание лить драгоценный чай в стеклянную тару. — Такую поэму напишет, Пушкин отдыхает.       За пиалами следует треснутая сахарница. Песок в ней из белого превратился в серый, и кое-где по краям образовались застывшие сахарные островки. За сахарницей на стол приземляется вазочка с печеньем и ирисками. Фантик от «кис-кис» отлепить невозможно, и поэтому их никто не ест. Ириски лежат в вазе давно. Выкинуть жалко, съесть — только с бумагой. Никто так и не рискнул.       В руках Турбо вновь появляется её резинка, синяя с белой каймой по всему краю. Длинные пальцы натягивают аксессуар, затем расслабляют, итак, по кругу. Он устал. Перепалка с девчонкой вымотала его и неимоверно злила. Что она себе позволяет? Совсем не учили, как со старшими разговаривать. Ультиматум ему поставила, комсомольща хренова. Она ещё не знает, что с ним так нельзя и условия ставит сам Турбо.       Внутри всё бурлит, как вода, в которую Вахит бросил кипятильник. Давно его так не прессовали, даже районные стычки отнимали куда меньше сил, чем один разговор с Лисицыной. Валера даже на секунду почувствовал себя одиннадцатилетним мальчишкой, которого решили на мелочь проверить во дворе собственного дома.       Как наглости только хватило прийти и условия ставить. Туркин сразу распознал её желание отдать ему приказ, как она обычно делала с другими. Он давно, ещё будучи скорлупой, понял: комсорги и их подобные приказами разговаривают, снисходительным тоном, не требующим повторений и сопротивлений. И им подчиняются, потому что не хотят портить отношения с комсомолом. Такое же поведение он взял на заметку, когда решил во что бы то ни стало стать старшим. Рыбак рыбака, как говорится, видит издалека. Смешная, эта Лисицына, решила в свои бабские разборки Турбо припахать. Приказала, как будто одолжение сделала. Может, ещё считает, что это для него честь комсомолу помочь? Совсем крыша поехала, видимо, сильно комсоргу врезали.       Когда на дискотеке кто-то из мелких доложил о девчачьей драке в туалете, они ринулись туда с Вахитом только для того, чтобы понаблюдать зрелище. Девки редко дрались, поэтому грех было не воспользоваться случаем и не поглядеть, кого отправят в нокаут. Сутулый даже предложил ставку сделать, чья деваха бой выиграет. Азарт пылал в теле до того, как в спарринге Валера признал сначала Алинку, а затем и комсорга, рьяно наносящую удары куда вздумается.       О том, что на дискотеке комсорг, Турбо услышал, как только зашёл в вестибюль ДК. Обменявшись скользкой улыбочкой с пацанами, супер решил устроить тёмную представителю комсомола, ибо не хер шляться по злачным местам и вынюхивать всякое. Предвкушая бой, Валера двинулся на танцпол, высматривая добычу. Ох, не уйдёт красногалстучный отсюда целёхоньким, ой не уйдёт. Разочарование ударило быстро, как молоток. Комсоргом оказалась деваха. Симпатичная, конечно, но не королева красоты, как её подружка Ленка-приставала, которая не давала Турбо прохода уже несколько недель, карауля парня на хоккейной площадке, где обычно собирались группировщики на сборы.       Комсорг не отсвечивала, нравоучениями народ не тяготила. В отличие от своей подружки, вела себя культурно. Танцевала себе спокойно, даже стеснительно сначала в женском кругу, потом в кругу Универсама. Последнее сам Турбо разрешил. Как сказал бы Вова Адидас до того, как ушёл в армию: «наше вам, алаверды».       Единственное, что никак не укладывается в голове супера: зачем он за комсорга заступился? Ошибка как пить дать. Пацаны с киноплёнки могли на неё наехать, но дальше обзываний не ушли бы. Не такие они и борзые, чтобы в конфликт с комсомолом вступать. Да и комсорг сама виновата: не с той стороной связалась — нечего к врагам в логово приходить. Стояло промолчать, отвернуться и уйти, но супер вмешался, Айвенго хренов. Турбо объясняет порыв тем, что наезжать на девчонку, пусть даже с комсомольским значком, не по-пацански и просто низко. А ещё тем, что комсорг уже танцевала с ними, значит, находилась под их надзором и наехать на её – кинуть претензию улице. И где-то в глубине своих потаённых мыслей, Валера прячет и не смеет доставать ещё одну причину. Комсорг красивая такая, что глаз не оторвать, а жопа у неё — мечта! Хочется ухватиться и не отпускать.       Умение Лисицыной держать удар одновременно и удивляет Туркина и восхищает. В памяти школьные и вузовские комсорги никогда не ввязывались в драки или грязную работу. Комсомольские организаторы, которые попадались Турбо, всегда умело перепоручали такие дела – без сомнения, это их плюс. Их сложно уличить в конфликтах, интригах и потасовках. Правда, за значком и властью часто скрывалась обычная трусость и нежелание встретиться с противником лицом к лицу.       А Лисицына смогла. Дважды. Сначала ввязалась в драку, по её словам, защищая подругу, затем к Турбо пришла о помощи просить. В своей манере, конечно, добавив шантаж, угрозы и упомянув комсомол. Но всё же попросила Валеру Туркина об услуге. В груди щекочет — то ли от злости, то ли от чего-то другого, чего Турбо сам себе не хочет признавать.       Пацаны в бабские разборки не лезут — это ниже их достоинства. Они строго следят за своими дамами сердца, учат хорошим манерам: с кем говорить можно, а о чём лучше не пиздеть. Им разрешают говорить, с кем девчонка ходит и на какой улице живёт — на всякий случай, если кто-то остановит их в чужом районе. Сборы, тренировки и качалка — только для своих, прекрасному полу вход строго воспрещён. Даже целоваться при пацанах считается некультурным, хотя на танцах всё же закрывают на это глаза.       Девчонка для пацана — больше атрибут: красивая, весёлая, ей можно похвастаться, и главное — чтобы она не сношала мозг. Если она держит уличные правила и не качает свои права — её оставляют надолго. А тех, кто начинает «выпендриваться», быстро отсекают.       «Проблема», — виски пульсируют, Турбо трёт их пальцами. Если комсомольская коза доложит, то менты пришлют проверку на точку, всех разгонят к едрени фени, а Турбо в наручниках уведут в кутузку. Ему в ментуре показываться никак нельзя — билет заказан, да и свои посмеются, старшим супером не сделают, а Кощей вообще утопит в местном озере. Плюс пострадает Алина — и этого он не мог допустить. С Алинкой они хорошие друзья, когда-то даже проскальзывали романтические чувства, но это было так давно, что теперь уже и не вспомнить. Кадырбаева — верная, как собака, всегда без лишних слов выручает, и совесть Турбо не позволяет её подставить. Не чужие люди всё-таки.       С другой стороны, если вернуть грёбаные часы, пацаны моментально решат: прогнулся под юбку, испугался комсорга, сдался, трус, гнать его из суперов. Опять на побегушках быть, чтобы в каждой подворотне шептались за спиной? Такого Турбо не переживёт. Он помнил, какой скользкой и тяжёлой была дорога к старшим — и потерять это место из-за какой-то мелкой истории с часами было бы невыносимо.       — Ебо мать, как выкрутиться, — стонет Турбо, только сейчас заметив, что Вахит пристально за ним наблюдает. Медленно отхлебнув чай, Зима произносит:       — Иногда важнее знать, когда уступить и с кем сто́ит вести диалог, — Турбо хмурится, не понимая, о чём твердит Зима. Иногда Зималетдинов бесит своими восточными присказками, которые Турбо не переваривает. — Лисицына нормальная, с ней можно договориться, — разжёвывает мудрость Зима.       Турбо резко складывает руки на груди, буравя взглядом Зиму.       — Знаешь её?       Тот хитро улыбается и делает глоток чая. Пиала прикрывает рот и нос, но глаза Вахита блестят загадочной искоркой — будто он хранит какую-то тайну. Такое бывает, когда девчонки кокетничают с Валерой, стреляя глазами. Получать от друга такой слащавый, игривый взгляд как минимум странно и даже мерзко.       — Соседка моя. Ещё английский мне делала в школе, — ставит пиалу на стол Вахит. – Так что не ревнуй.       Фраза бьёт Турбо под дых. Он фыркает, гневно пялясь на друга.       — Херню несёшь, — резко цедит Валера, и чтобы занять руки, которые чешутся от злости, берёт уже почти остывший чай. Улыбка Зимы растягивается.       — Да брось, Турбо, я видел, как ты пялился на неё весь дискач.       — Я следил, чтобы она…— Турбо щёлкает пальцами, пытаясь подобрать слово, которое никак не всплывает в голове. Действительно, на фиг он на неё смотрел?       — …драку не устроила? — хохочет Зима. — Так ты проебался. Ну понравилась девчонка, бывает.       — Ничё она мне не понравилась! — злится Турбо, стукнув пиалой о стол. Недопитый чай выплёскивается, на столе остаются пятна.       — Конечно, — тут же подтверждает Зима, потянувшись за тряпкой, чтобы вытереть чайные лужи. — Я ж её резинку тереблю, сижу, а Сутулого ты гоняешь который день, ведь он бегает плохо, а не потому, что с Риткой весь дискач трещал.       Турбо аж краснеет от гнева. Губы сжимаются, руки стискивают подлокотники, ноздри раздуваются, он отворачивает голову от Вахита. Вмазать бы ему по-хорошему, чтобы мнение своё не распространял. Так, он ведь ответит. Удару Зимы позавидовать можно. Не хватало ещё с разбитой харей, как Лисицына ходить. Злость неугомонна, и выплеснуть её хочется. Турбо резко ударяет ногой по двери, та с размаху стучит о стену.       — Марат! — рявкает Туркин.       В каморку вбегает недавно пришитый Марат Суворов — младший брат их старшего Вовы Адидаса. Несмотря на то что Турбо дружит с Адидасом и уважает его, к младшему брату он испытывает откровенную неприязнь. «С жиру бесится», — как-то язвительно заметил Туркин, когда Маратик явился пришиваться, щеголяя в новой импортной куртке, с кожаным портфелем за плечами и начищенных туфлях, гордо произнеся: «Мне Вова обещал».       Туркин не понимает, зачем мальчишке, у которого полная семья, отец — директор завода, а в доме всегда первое, второе и компот на обед, соваться в группировку. Зачем, если можно тусоваться с мажорчиками, а не отбивать кулаки до крови?       Глядя на свой путь в Универсаме, Турбо считает Марата лицемером и чувствует фальшь в каждом его слове и движении. Пришить Маратика к группировке всё же пришлось — пацан прошёл тур с кулачным боем. Турбо хмурился, думая: «Адидас вернётся — сам брата вышвырнет».       — Чё надо, пацаны? — лицо Маратика искрится от радости, что его позвали в каморку старшие.       — В пещере родился? — тон Туркин не сбавляет. — Дверь закрой!       Маратик повинуется. Аккуратно прикрыв дверь, остаётся стоять на пороге, не смея сесть без разрешения старшего. Турбо и не собирается приглашать его за стол. Взглянув на Суворова из-под лба и цыкнув языком, супер гаркает:       — Чё гогочете как гуси? Не хер делать? Швабры в зубы и отдраили тренажёрку, чтоб блестела!       Марат коротко кивает и уже собирается улепётывать, но замечает, как Зима вертит головой, подсказывая скорлупе, что Турбо ещё не закончил, и чтобы не получить в нос, сто́ит дослушать старшого.       — Как закончите марафет наводить, домой пиздуйте. И чтобы никого из скорлупы на улице видно не было! Гонец по домам пробежит, проверит. Иди, — высокомерно бросает Турбо, отвернувшись от пацана. Выпущенный гнев уступает место одной идейке. Туркин чувствует себя фигурой в шахматной партии. И его конь не смеет проиграть. Часы он раздобудет, это самое простое. Но отдаст ли?       Суворов кивает, выходит. Из-за двери доносится его вопль в сторону скорлупы, затем бряцание сначала опускаемых снарядов, потом вёдер. Пацаны делятся на группки, таскают воды, вытаскивают уборочный инвентарь, мочат тряпки. Гурьбой драят деревянные полы, вытирают пот с тренажёров, ставят на место гантели и штанги. Когда Марат последним покидает качалку, даже свет основной выключает. За время уборки из коморки никто не выходит.

***

      Звонкий девичий смех доносится до парня, когда он подходит к беседке у школьного стадиона. Та беседка спряталась на самом краю поля, так что издалека в ней никого не видно. Как только курильщики узнали про это укромное место, оно быстро стало их тайным убежищем — здесь они прятались за одной затяжкой никотина, когда уроки давались тяжело и казались совсем непонятными.       Турбо ступает на порог, и смех сразу затихает. Заинтересованные взгляды устремляются на парня, который, не обращая на них внимания, шагает к девчонке, единственной стоя́щей у дальней стены. Она кокетливо улыбается парню, горделиво подняв носик. Девчонки знают, кто застукал их здесь, и подозревают, зачем он пришёл. Они лукаво переглядываются между собой, с любопытством предвкушая дальнейшую сцену.       — Ноги включили, отскочили отсюда! — прикрикивает Турбо и рывком прижимает девушку спиной к железным прутьям, не давая выскользнуть из его ловушки.       Испуганный шёпот и стук каблуков оповещает Турбо о том, что посторонние исчезли. Парень сердито глядит на Алину, которая делала вид, что ей ни капельки не страшно и даже уютно в его захвате. Мелкий тик бежит по её щеке, утверждая обратное.       — Часы где? — спрашивает парень, приближая своё лицо к девушке.       — Какие часы? — пытается улыбаться Алина, ёрзая на месте и часто моргая густо накрашенными ресницами. От неё веет никотином и сладкими духами. Помада чуть съехала с губ и оставила безобразный отпечаток снизу, но этот недостаток никак не портит её симпатичную мордашку.       — Которые ты сняла с комсорга, когда её в туалете пиздила.       И без того большие глаза Алины округляются. Красной строкой в них бежит признание. Девчонка приоткрывает рот, но оправданий не требуется. Эмоции сдают её. Девушка нервно сглатывает и, поперхнувшись, прокашливается. По её виноватому виду Турбо понимает, что ей если не стыдно, то явно неприятно с ним обсуждать случившуюся потасовку. По сравнению с Лисицыной Алина легко отделалась. Небольшая царапина над бровью и миниатюрный синяк на скуле, ближе к уху, заметно пожелтевший и припудренный, чтобы не бросался в глаза.       Турбо не помнит, в какой момент Алина увязалась за ним. Она просто взяла и появилась в кругу Универсамовских пацанов однажды на дискотеке. Невысокая, с «мальвинкой» из густых тёмных волос и в яркой олимпийке и неприлично короткой юбке, Алина громко хохотала над анекдотами, которые травил Турбо в курилке, и делала вид, что курит. На самом же деле дым в лёгкие она не затягивала, а оставляла во рту. На резкий намёк Турбо «курить не умеешь, на фиг сигарету жжёшь», Алина тут же попросила научить её смолить. И он научил, а потом на медляк её пригласил. И в тот же вечер они страстно целовались в тёмном углу ДК. С тех пор Турбо позволял Алине говорить, что она с ним ходит, а она позволяла его рукам бродить ниже её талии и под лифчиком.       Хоть противоположный пол особо до группировок не допускали, Алина оказалась очень полезной и даже преданной. Она никогда не сдавала пацанов, помогала обрабатывать раны при драках и даже узнавала кое-какую нужную информацию. Взамен ей разрешалось заглядывать в тренажёрку и на корт.       Иногда Алинка приходила на корт не одна, с подружками, чтобы покрасоваться перед девками: мой парень в числе суперов в универсаме, скоро старшим станет. Такие смотрины раздражали Турбо. Вскоре Туркин осознал, что Алинка бегала за ним из-за внешности и статуса. Быть девушкой районного пацана почётно, да и мало кто сунется с приставаниями, если не хочет получить по морде.       — Ты со мной, потому что я тебе нужен, — однажды сказал он, — а я — потому что ты полезна.             Алина лишь улыбнулась в ответ, зная, что это правда. Им не нужно притворяться, что они пара. Они команда. Но узнавать парня глубже, девчонка не планировала. Да и Турбо устраивает такая ситуация. Голову не кошмарит, подарки не просит, от дел не отрывает, целуется классно. Красота. Чё ему ещё надо?       Валерина пацанская натура упорно отказывается признавать, но что-то внутри рвётся — он хочет по-настоящему влюбиться, чтобы крышу сносило от этих чувств. Не просто халтурные прикосновения, а губы, долго горящие вместе, кайф оттого, что тебя целуют в ответ, а не для красного словца. Хочется не по мелочи, а по полной — одна на уме и в сердце, родная и ненаглядная.       Он думал, что влюблён в Алинку, но голову её поцелуи не пьянили, высоких чувств не бередили, только похотливый жар по венам гоняли и утихомиривались, как только Алина исчезала. Не думал он о ней ночью под колючим одеялом.       Парень хочет, чтоб его не только за крутость уважали, но и ещё за какую-то особенную фишку — гордились им, вставали на его сторону, выбирали только его. Рядом нужна не просто какая-то дворовая девчонка с хвостиком, как у всех, а та, что выделяется из толпы. Чтоб была умная, но не зануда, на язык острая — но без базара по хамству. Могла за себя постоять, но и чтоб он мог прикрыть её спину.       — Скучно стало, решила гоп — стопом заняться? — сверлит взглядом супер. Алинка взгляд не выдерживает, глаза отводит. В памяти вспыхнули кофейные глаза комсорга, которая до последнего с Валерой в гляделки играла. Турбо моргает, прогоняя образ. «Не сейчас».       — Выбесила она меня! — выплёвывает Алинка и шарф свой длинный теребит. Пальцы без варежек на морозе белеют, сгибаются сложно, но девчонка перебирает шерстяные нити, то накручивая на палец, то отпуская их. — Эта Лисицына в каждой бочке затычка. Сначала меня в школе отчитала перед завучем за курение, потом с кулаками свою подружку спасала, которая на меня накинулась. Сука комсомольская, — возмущается Алина. Вдруг она резко отпускает шарф, прищуривается, немного склонив голову, упорно о чём-то размышляя. — Всё это из-за тебя, козёл! Зачем ты с её белобрысой подружкой танцевал?       — Потише на поворотах! — рявкает парень на оскорбление. — Чё за сцены ревности? Ну, танцевал, потом отшил. Ты при чём тут?       Вместо ответа Алина фыркает и голову демонстративно отворачивает, куда-то вдаль смотрит. Турбо её поведение не устраивает. Внутри всё закипает. Что за упрямые бабы ему попались: одна – шантаж практикует, другая – претензии кидает. Сговорились, что ли? С ним нельзя в такие игры играть. Он ждёт минуту, затем невесомо проводит пальцами по щеке девушки. Та наигранно сбрасывает его руку, но промелькнувшая улыбка, которую ей удаётся спрятать, включает зелёный свет на дальнейший разговор.       — Никто тебя не ревнует, Валерочка, — едко говорит Алина, всё ещё не обращая на него внимание. — Белобрысая дура решила, что мы с тобой парочка, и накинулась на меня. Лисицына позже подключилась, — её длинные пальцы ловко скидывают снег с прутьев беседки. — Зря ты нас разнял, я бы с удовольствием им лица расцарапала, давно руки чешутся, — девушка глядит на супера. — Часы свои не увидит, не отдам.       — Отдашь, — он хватает её за шарф и тянет на себя. Она еле удерживает равновесие, чтобы не столкнуться с парнем. Лицо его так близко, что она видит плохо выбритый подбородок и мягко улыбается этому факту. Опять, наверное, в качалке брился, там света недостаточно. — Аля, ты не с какой-то там девочкой сцепилась, на которую «Ша» гаркни и — она обоссалась. Рита — комсорг. С комсоргами шутки плохи. Они отбитые наглухо, за комсомол глотку перережут. Вздыбится Лисицына — и дружина выловит всю скорлупу на районе, рейды поголовные начнутся. Менты, как к себе домой на улицу ходить начнут. Хочешь за её побрякушку срок мотать? Красоты лишиться, — он ласково цепляет пальцами тёмный локон у лица. Нежно пощупав его, он отпускает прядь, а затем шарф. — Часы мне отдай, я решу вопрос.       Алина театрально дуется. Чужие часы, хоть и серебряные, ей даром не сдались. Старомодные какие-то, циферблат маленький, еле цифры различишь, да ещё и гравировка внутри браслета напоминает о другой хозяйке. Алинка схватила аксессуар по ошибке, думала, это её браслет сломался, когда она от Ленки отбивалась. Находку обнаружила уже дома. Она бы их отдала Лисицыной, чужого ей не надобно. Хотелось просто позлить выскочку. Алино позабавило, как Ритка волновалась и злилась все эти дни. Кадырбаева не ожидала, что комсорговскую вещь можно будет обменять на что-то приятное для Алины.       — С собой часов нет, — ласково говорит она, протягивает руку и медленно опускает ладонь под бушлат парня, ощупывая его накаченную грудь через тонкий свитер. – Куда принести?       В светло-зелёных глазах супера вспыхивает жар, и его губы растягиваются в хитрой ухмылке. Он рывком прижимает к себе девушку. Его губы останавливаются вблизи её уха.       — В качалку вечером занесёшь, — шепчет он, плавно проводя носом по её щеке. Девичье тело плавится, когда он, просунув руки под её расстёгнутое пальто, проводит ладонями по ягодицам, слегка сжав. — И юбку покороче надень.

***

      Пар от горячей воды поднимается всё выше, окутывая стены ванной комнаты. На плитке образовался конденсат, который каплями скатывается обратно в горячую воду. Валера сидит в ванной, обняв колени, и держит голову под душем. Кожа распарена до цвета раков, сваренных в кипятке, но парень как будто не обращает на это внимание. Вода стекает с мокрых кудрей на лицо, затем на грудь, живот, запутывается в дорожке от волос, тянущихся к паху, и растворяется в сотнях таких же в ванной.       Валере хорошо. Островок спокойствия. В детстве он представлял, что ржавая по краям ванна, — океан, а он Робинзон Крузе, плывущий к необитаемому острову. Корабль тонет, и он пытается выбраться из него то выплывал, то погружался под воду.       Теперь в ванне он во весь рост не помещается — ноги торчат наружу. Приходится выбирать: либо сиди тесно, либо стой натужно, а так хочется ощущать, как вода баюкает своим теплом. Хоть раз в неделю, хоть на какие-то двадцать минут побыть одному на своём чугунном острове среди разноцветных и колючих вехоток, душистого мыла вперемежку с хозяйственными обмылками и детским шампунем «Кря-кря», который пахнет ирисками.       — Валерка! — хриплый голос отца доносится через дверь. Дверь дёргается, но щеколда не позволяет её открыть. — Долго своего карася намываешь. Выходи давай.       Идиллия разрушена. Быстро ополоснувшись, Валера ступает из тёплого закутка на ледяной пол. Из щели между дверью и плинтусом, которую отец так и не заделал, сквозит. Дверь просела, её было трудно открыть, она никогда не закрывалась до конца, и между полом и дверью появилась заметная щель, словно отражая трещины в их семье.       Тёплое полотенце висит на батарее. Парень закутывается в него, тщательно вытираясь, словно пытаясь задержать тепло, которое быстро улетучивалось. Надев старые спортивные штаны и майку, Валера выходит из ванной комнаты и тут же встречается с укоризненной ухмылкой отца, который как боров, забредает в ванную, возмущаясь по поводу пара и потраченной воды.       От бати разит перегаром: опять вечером бухал с коллегами-алкашами. Как только ещё с завода не попёрли? Домой приходит и слава богу, не надо бегать, искать и тащить пьяную тушу на себе. Валера до ужаса боится стать таким, как он: вечном пьяным, вонючим, со вспышками ярости по поводу и без, неудачником, который свою спортивную карьеру на стопарик беленькой променял.       Валера тихо заходит в комнату. Светильник уже горел — очевидно, мама успела уложить младшую сестру. И точно, Настюша, прижав к себе потрёпанного плюшевого льва с оторванными усами, отвернулась к стене, украшенной мягким ковром со сказочными персонажами. Парень двигается на свою территорию.       Комната младших Туркиных разделена шифоньером на две части: просторную и светлую, где стоит кровать и стол Насти, и тёмную, затенённую, которую досталась Валере. Его угол отделён занавесками из цепочек, которые слегка бряцают при каждом появлении или уходе. На цепочках висят разноцветные бумажные квадратики — самодельные украшения из открыток и сигаретных пачек, сцепленные между собой скрепками. Шторы предусмотрительно убраны за специально вбитый в стену крючок, чтобы ночью не мешать Насте. За шкафом мягко горит тёплый свет настольной лампы — вечный островок Валеры, где он читает, слушает плеер или просто пялится в потолок, мечтая свалить с отчима дома куда подальше.       На своей половине парня встречает строгий и пронизывающий взгляд матери. Сложенные на груди руки дрожат от сдерживаемого раздражения, а поджатые губы сжимаются в тонкую линию, готовую порваться резким упрёком. Застиранный халат, который мать носила дома, плотно запахнут на талии. Она указывает на часы, которые Туркин забыл спрятать в шкаф. На её лице Валера читает смесь разочарования, подозрительности и тревоги.       — Откуда часики? — мать грозно шепчет, буравя парня взглядом. — Говори быстро!       — Спокойно, — Валера устало садится на расстеленный матерью диван. Приятно, что она даже в гневе решила постелить сыну постельку после душа, как в детстве. — Часы одной девчонки, она их потеряла. Завтра отдам.       Глаза матери расширяются, она делает глубокий вдох, подходит к сыну. Нахмурив брови, мать пару секунд рассматривает Валеру, словно пытаясь заглянуть ему в душу. Раньше та суровость, которую приобретали её светло-зелёные глаза, доставшиеся Валере, заставляли даже его мысли молчать. Но улица пацана перевоспитала. Туркин научился скрывать эмоции, не поддаваться на провокации, не оправдываться и не извиняться. Если раньше он и боялся материнского гнева, то теперь бояться надо его молчания.       — Ты девок сюда водишь? — мать сжимает губы, прищуривается. — Сестра маленькая, а ты разврат устраиваешь?       Валера хмыкает. Один раз с Алинкой застали, теперь вечно припоминать будут. Как мать тогда орала, обнаружив их в пикантной позе. Родители уехали на дачу, и Валера воспользовался свободной квартирой. Кто же знал, что машина сломается и они домой вернутся. Кадырбаеву мать чуть за волосы не вытолкала, Туркина ремнём избила, приговаривая, что мал он ещё по-взрослому дружить. Отец ржал как конь, смотря на этот цирк. «Валя, прекрати орать, взрослый парень уже. Ты, Валерка, главное высовывай вовремя». Никаких тебе разговоров о сексе, предохранении и предостережениях о болезнях и нежеланных детях. Только крики о разврате.       Хотя сами не чураются вздыхать и скрипеть старым диваном, не выясняя, слышат ли их дети. Настина кровать стоит у противоположной стены, а вот диванчик Валеры примыкает как раз к общей перегородке. Мерзко настолько, что он засовывает вату в уши, чтобы только не слышать любви родителей.       — Никого я не вожу, — Валера сминает подушку по своему вкусу, устраиваясь поудобнее. — Она на дискотеке их посеяла. Вот хочу вернуть. Часы комсоргу, между прочим, принадлежат.       — Комсоргу говоришь? — недоверчиво спрашивает мать. — Как её зовут?       Валера досадливо цокает, глаза закатывает. Неужели нельзя на слово поверить? Обязательно допрос устраивать? Как у батиных собутыльников деньги отобрать, которые он раздаривал по синьке, так сразу Валера. В гараж за банками сходи, сестру с уроков забери, жрать приготовь, что-то почини, пока отец пьяный валяется, батю в чувство приведи и следи, чтобы весь спирт в доме не выпил. Всё на Валеркиных плечах, хоть и накаченных. А как на слово поверить – шиш!       Туркин понимает, что его поведение спровоцировало недоверие матери. Синяки на лице, разбитые костяшки пальцев после очередных драк подтянули за собой пару приводов в детскую комнату и несколько комсомольских заседаний о неудовлетворительном поведении. Ещё и менты стали частыми незваными гостями. Нечем гордиться, когда твой сын славится ни прекрасными оценками в конце четверти, а хуком справа, который вырубить кабана может. Ни комсомольским значком на лацкане пиджака, а званием супера местной группировки с погонялом «Турбо».       — Маргарита Лисицына, — говорит Валера, впервые произнеся её полное имя и фамилию. Почему-то вдруг неймётся застенчиво улыбнуться. Но при матери он не станет этого делать.       Мать кивает, о чём-то про себя размышляя. Лицо её расслабляется, она даже улыбается краешком губ, но строгость в глазах не исчезает.       — Как комсорг на ваших хулиганских танцах оказалась? Вход приличным запрещён.       Так ёмко уколоть Валеру может только мать, всем видом излучая невинность вопроса. Мол, сам давай подтверди, что в вашем ДК одна шушера собирается.       — Она со мной решила познакомиться, — улыбается Валера, постучав пальцами по груди. От его горделивого и самоуверенного вида мать легко смеётся, гладит сына по голове.       — Спокойной ночи, Валерочка, — целует кудрявую голову и щёлкает выключателем, который гасит свет. И выходит из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь.       Тут же лампа вспыхивает вновь, а одеяло скинуто на пол. Валера садится, подтягивает к себе лампу, накрывает её олимпийкой, чтобы приглушить свет, и с любопытством берёт часы. Он проводит пальцами по холодному металлу, осматривает корпус и браслет. Дорогая вещь. Перекупщики за них от сто - двести рублей отдадут.       Навыком определять хлам или ценность попала в руки, обучил Кощей. Как только он вернулся из Казахстана, где сидел за украденную пыжиковую шапку у какого-то пьяненького партийного работяги, собрал всех суперов и старших и обучил их тому, чему авторитетные воры на зоне учили его. В основном пацаны должны были запомнить, как отличить драгоценный металл или камень от подделки и какие нужно перепродавать сразу, а какие пусть мамки носят. Правильная оценка украшения гарантирует хорошую прибыль и звание «ювелира» в группировке. Таким пацанам сносят все добытые финтифлюшки в надежде поднять хорошую прибыль. Часики Турбо прилично загнал бы, кроссовки новые купил, а может, раскошелился на зимнюю куртку — телогрейку постепенно проела моль. Ещё Турбо знает, что часы непростой аксессуар — ходячий капитал, который можно выгодно продать или обменять, если потребуется. А в том, что потребуется, Турбо не сомневается.       На обратной стороне циферблата выбита гравировка. Мелкий каллиграфический шрифт гласит: «Лисёнку от папы Лиса».       Туркин хмыкает. Понятно, почему Лисицына с яростью хотела вернуть часики. Папка ремнём по жопе отхлыстает. Наверное всю зарплату на часы угрохал, а дочурка-отличница потеряла, причём в драке. Ох, несладко ей. Турбо злорадно улыбается. Не везде комсорг смелая, оказывается, отцовский гнев боится, как и все.       Парень вспоминает, как её голос надломился, когда она проговорилась от кого часы. Валере ещё тогда показалось странным. Сначала уверенно ему угрожала, а об отце заговорила, так весь запал испарился, чуть не разревелась. И эти переглядки с Зимой, которые Турбо напрягли. Суперу не нравилось, когда от него что-то скрывали. Валере показалось, что после фразы Риты об отце, Вахит сразу сник и стушевался. Чё они скрывают?       Туркин хлопает по столу, и тут же замирает. Не хватает сестру разбудить. Парень прислушивается, девчушка сопит. Скандал среди ночи ему не нужен. Хочется разобраться с Лисицыной. Когда бояться, так не реагируют, он по себе знает. Похоже, папа Лис куда-то запропастился: ушёл из семьи, пропал или умер.       Валера ещё раз глядит на часы, даже примеряет на запястье, фыркает от женского аксессуара на волосатой руке, и, убрав их в ящик, выключает свет.       Откинувшись на подушку, он долго ёрзает, как принцесса на горошине, то укрываясь одеялом, то скидывая его. Щёлкнув выключателем, он вновь оказывается под светильником. Как на допросе, когда следователь поворачивает лампу в глаза и свет щиплет глаза, вытаскивая все эмоции наружу.       Интересно, а есть ли у Лисицыной парень? Вот как он её называет? Лисёнок? Лиса? Нет, ну «лиса» — это как-то по-звериному и нагло, а она ведь совсем другая. Такая хрупкая, будто фарфоровая кукла из шкафа — только тронь и отломишь руку или, хуже, всю уронишь. Мать Настюше трогать куклу не даёт — чтобы не испачкала, не разбила, только любоваться разрешает издалека. А тронуть хочется.       Стоит эта кукла, белоснежная, румяная, реснички длинные, кудри каштановые вьются, как у Ритки на дискотеке. Лисицына на танцы в платье чёрном летящем заявилась. Вроде не броско и не вычурно, как у остальных девчонок, а взгляд на ней споткнулся.       Вот если бы был у неё парень, разве отпустил бы одну к волчатам-группировщикам? А если такой есть — значит, или «спортик» какой, или вообще студент, весь серьёзный и, по-любому, чушпан. Какой нормальный пацан полезет к комсоргше? Только такой же высоколобый, чтоб потом плакаты вместе рисовать и транспаранты таскать на субботник. Да кому она нужна — ждать её с комсомольских собраний до ночи!       С другой стороны, если бы у меня была такая…Да я бы сам не пустил. Значит, парня у неё, скорее всего, и нет. Никому такие «зубрилки» не нужны. Активистками интересуются только активисты. Если дворовый пацан к такой сунется — засмеют. Не дурак позорится. Хотя на девок старших никто хлебало не смеет разевать.       Да какая мне разница?! Если уж с комсоргом и иметь отношения, то только деловые — никак иначе. По факту, по расписанию, по делу. Вот с помощью часиков я и выстрою наше знакомство — ровно, без лишних иллюзий. Чётко и без нервов. Волк лисице не товарищ.       Вновь лампа тухнет. Валера закутывается с головой, укладывается, облегчённо вздыхает. Нужно выспаться. Тело ноет от усталости, и парень расслабляется, чувствуя, как дремота убаюкивает его. Сознание путается, возникают разные мысли, которые парень упорно отталкивает. Что-то не даёт ему покоя, но что Туркин понять не может. Внутри щекочет внутренний голос: ты что-то упускаешь, Валерик. Одна догадка всё же просачивается яркой фразой из прошлого: «Волки перехитрили лиса».       Валера тут же садится, напряжённо потирая виски. Эта фраза тогда, год назад, пронеслась по всем группировкам Казани, как выстрел в ночи. Речь шла о ментяре, которого одна западная группировка «пришила». Турбо тогда лежал в больнице с воспалением лёгких — дурачок, бегал полуголый по снегу, «закалялся», как он сам потом говорил иронично. Встречали его в тренажёрке, чуть ли не с цветами — выкарабкался. И тут же шокирующая новость: мента убили.       Турбо радовался — редкий случай, когда пацаны могли долг вернуть. Хотя в детали не вникал, знал только главное: недавно пропал один опер с их улицы. Вся Казань искала без устали. А потом нашли — сожжённый заживо, в собственном «москвиче», в лесопосадке под городом. Картина, от которой кровь стыла в жилах. Пацаны взахлёб радовались, Кощей открыл шампанское и заявил: «Так будет с каждым ментом, кто на братство позарится».       Самая смешная деталь — фамилия мента. Лисицын. Ну вот ведь шутка судьбы: лис не смог обдурить волков.       Валера скулит, врезаясь пальцами во влажные завитки волос, словно цепляясь за то, что осталось от контроля. Пожалуйста. Пусть это будет только однофамилец. Вон с ним в школе аж три Туркина учились и родственниками не были. Воспоминания, как старый хитрый диафильм, неспешно перелистываются в голове — кадр за кадром, аккуратно раскладывая события по своим местам.       Похороны. Погода хмурая, как цвет милицейской формы, отражала настроение тех, кто пришёл попрощаться с капитаном Лисицыным. Ватага пацанов толпилась вокруг корта, глазела, как тащат закрытый чёрный гроб. Турбо стоял вместе с ними, курил, лениво сплёвывая на мокрый асфальт. Его лёгкое безразличие смешивалось с тихой внутренней радостью — уличный счёт был закрыт: один ноль в пользу пацанов. Краем глаза Турбо заметил Вахита, стоя́щего в тени стены, опускающего голову и время от времени вытирающего лицо рукавом куртки, пытаясь скрыть слёзы.       А чуть ближе, в самом центре этого горького собрания, девочка, будущий комсорг, вся в чёрном, плачущая вслух. Её рыдания были громкими, настоящими, вырывающимися из глубины души, разрывая скупую тишину. Она обнимала гроб с отцом так, будто тяжёлый и холодный предмет в этот миг стал единственной точкой опоры в мире. Её руки дрожали, пальцы цеплялись за холодную крышку, будто боясь отпустить раз и навсегда.       Рядом с ней элегантно одетая женщина, лицо её бледное и могильное расплылось от слёз, но взгляд цепко держал девочку. Она пыталась оттащить дочь от гроба, хлёстко хватая за одежду и тянув на себя, словно боясь потерять контроль. Голос был тихий, но колкий, словно уколы, каждая фраза — рубящее лезвие: — «Не устраивай истерики... Люди же смотрят».       Она словно боялась, что из-за истерики дочери разлетится хрупкий фасад порядка и контроля. Люди окружат их осуждением, пересудами, и этот голос плача будет плохо говорить о семье. И в этот момент слёзы девочки казались кому-то слишком громкими, неподобающими — актом непослушания, вызовом, который надо срочно остановить.       Сердце Турбо дёрнулось — было что-то в этом хрупком образе, что трогало до глубины, расталкивая бурю злости и равнодушия, которую он обычно носил внутри. Радость от того, что мента отправляют туда, куда ему и дорога — и та боль — вот оно, живое горе, и невозможно его прогнать шутками или цинизмом.       — Пиздец, — шепчет Валера.       Она дочка мента, которого убила Казанская группировка.       Она никогда не будет ходить с Валерой.