Перечеркнуто. Забыто

      — Подруга называется! – возмущается Лена, кинув в Риту карандаш, которым раскрашивала новогодний плакат в Ленинской комнате. – Как ты могла пойти к Валере без меня?       Рита шарахается от предмета, который пролетает мимо и падает где-то под батареей. Лена Смирнова — вспыльчивая натура, особенно когда что-то идёт не по её плану, но кидаться предметами она себе раньше не позволяла.       — Аккуратно, Смирнова! С меня достаточно увечий! Сама ведь отказалась: сказала, что больше о Туркине слышать не хочешь, а теперь обижаешься? И я хотела договориться с Вахитом. Я не виновата, что его не было и твой Туркин вышел.       Ленка дуется, демонстративно скрещивает руку на груди и отворачивается.       После танцев Ленка рыдала Рите в трубку о том, как разочаровалась в любви всей своей жизни. По счёту любовь была чуть ли не седьмой в этом году, но Смирнову не смущало называть каждого понравившегося парня любовью на века. Подруга в красках поведала, как Туркин, танцуя с ней, распускал руки, пытаясь залезть к Лене под юбку, и упорно звал её в тёмные коридоры ДК, чтобы до пуговиц блузки добраться. На Ритино замечание о том, что разве Лена ни этого хотела, подруга обиженно хмыкнула: «Месяц бы за мной побегал, тогда я бы подумала, а сразу ни-ни». За такое вульгарное отношение кудрявый супер перешёл в ранг козлов и был вычеркнут из списка фаворитов Лены Смирновы. Или всё же не вычеркнут?       — Прости, Лен, — Рита дотрагивается до руки подруги. – Кроме часов, не могла ни о чём думать. Поторопилась я, — она устало трёт глаза. – Лучше бы, как и планировала, с Вахитом поговорила, чем с этим…Турбо. Он какой-то неуравновешенный, — Рита вспоминает, как он нагло с ней разговаривал и чуть ли не выбил дверь своим кулаком. – Я его опасаюсь.       — Поэтому дружиной припугнула? Ходи теперь, оглядывайся. Не пай-мальчики, на пустые угрозы не купятся. – Лена берёт другой карандаш и лениво, небрежно раскрашивает снежинку. – Зря ты меня не уговорила с тобой пойти, уж вместе бы разрулили. А сейчас из-за твоих наездов, он меня стороной обходить будет. Всё насмарку! – Лена сильно давит на карандаш, грифель ломается, оставляя пятно.       Наблюдая, как подруга обрушивает на неё ворох обвинений, Рита чувствует, как внутри всё клокочет, а сердце бешено колотится, будто девчонка сдаёт стометровку. В висках стучит глухой барабан гнева. Брови хмурятся, пальцы нервно трясутся, чтобы немедленно схватить и бросить всё, что попадётся под руку. Что-то подобное Лисицына испытывала в том злосчастном туалете.       — Я виновата? – выплёвывает Рита громче, чем планировала. Ленка с опасением глядит на комсорга, и смелость её гаснет. – Может, тебе не стояло к его девушке в волосы вцепятся? Устроила драку, а виноваты остальные?       Лена смыкает губы в тонкую полоску. Укол задевает. Шумно отодвинув стул, она встаёт и опирается на стол, с вызовом наклонившись над Лисицыной.       — С чего ты взяла, что это я затеяла драку?       Рита тоже встаёт, их взгляды вновь на одной линии. Руки трясутся, и Лисицына сцепляет их на груди.       — Твой Турбо так сказал.       Глаза Лены округляются, она нервно дышит, закусывает губу. Рита видит, как тонкие пальцы подруги отстукивают только ей понятный ритм по столу.       — Теперь гопоте веришь больше, чем подруге? — склонив голову набок, спрашивает Лена, усмехнувшись. – Или тебе Валера понравился, и ты решила воспользоваться ситуацией? Хорошая подруга, нечего сказать!       Ленка вдруг хватает плакаты и скидывает всё со стола. Карандаши падают на линолеум с приглушённым стуком, баночки с красками заваливаются набок и краски растекаются, а вода в кружке, где они мыли кисти, разливается по остальным ватманам, уничтожая их недельную работу.       — Сама свои сраные плакаты рисуй!       И Смирнова выскакивает из класса.

***

      Громкий хлопок двери ещё долго звенит в голове комсорга, когда она выходит за ворота школы, проходит по аллее вдоль сугробов, заворачивает во двор и натыкается взглядом на хоккейную коробку в центре. По вечерам площадку оккупируют пацаны. Играют в хоккей, футбол, гогочут словно галки на заборе. Рита всегда старается пройти мимо как можно быстрее, особенно вечером. Случается, что кто-то из её же одноклассников–группировщиков начинает задирать её всякими выкриками, неприличными шуточками. Поначалу Лисицына отчитывала шпану, но поняла, что это бесполезно и тратить ускользающую энергию нет смысла. Она игнорирует их. Если может определить, кто такой красноречивый, прибегает к комсомольской мести: их часто вызывают к завучу или спрашивают учителя.       Рита старается не смотреть на небольшую группу из шапок-петушков, которые носятся по снегу, толкаются и кричат. Меткий взгляд комсорга всё-таки цепляется за каждую фуфайку, пытаясь рассмотреть знакомый силуэт.       Жгучее желание влепить себе пощёчину: ну какой к чёрту знакомый? Так, сошлись на нервной почве. Как только Рита получит свои часы обратно, связи будут разорваны. Нечего в записной книжке номер гопника хранить.       Всё-таки она дура, что понадеялась на пацана с района. Ничего он ей не принесёт, как Тузик в зубах, и останется Рита у разбитого корыта, как бабка у Пушкина. В душе, где всё ещё горит, но изрядно тухнет, огонёк надежды: Турбо принесёт часы. Может быть, передаст через мелких пацанов, если лично пересекаться не хочет? Или через Вахита?       Оглушительный свист разносится по всей округе. Рита вздрагивает и поворачивает голову к корту. Вдруг? Ну и пусть, что как собаку свистом подзывает, главное — вещь свою обратно на руке увидеть, а как и почему – детали, которые забудутся. Но на площадке все заняты своими делами: нужно забить гол противнику, пока не стало темно на улице. Кто и откуда свистел неизвестно.       Зайдя домой, Рита слышит, как в ванной шумит вода. Из приоткрытой двери высовывается голова Евгении Семёновной. Длинные пальцы ловко расплетают прекрасную ракушку из волос, вытаскивают шпильки.       — Марго, ты?       Риты тихо хмыкает: можно подумать, кто-то ещё открыл бы дверь ключом. Теперь их только двое в семье. Больше некого ждать поздним вечером с работы.       — Я в душ, устала как собака. Еще это партийное заседание шло вечность, — жалуется Евгения Семёновна.       Два года назад она стала директором Казанской гимназии, и теперь в её рабочее расписание внедрились обязательные партийные встречи, которые Евгения Семёновна тихо ненавидит, ещё со времён преподавания в школе.       — Котлеты подогрей и ужинать садись, меня не жди, я на диете, — грустно говорит мать и закрывается в ванной.       Вечно худеющая Евгения Семёновна с округлыми формами и платьем в шкафу на один размер меньше, которое впоследствии прошивается для дочери, вновь увлеклась новомодной диетой, где запрещается есть что-то калорийнее кефира. При этом наготовила еды чуть ли не на всю роту солдат. Партийный билет и должность директора позволяют Лисицыным отовариваться в дорогих магазинах и получать деликатесы в партийных столовых. А в умелых руках Евгении Семёновны из обычных продуктов получаются чуть ли не ресторанные блюда. Спасибо Ритиной бабке-поварихе, которая научила дочь и внучку готовить. Возможно, именно поэтому Ритина мама больше не была стройной берёзкой. Запах котлет, хоть и пленит, наполняя рот слюной, но набивать живот нет никакого желания. Интересует другое.       Блокнот с телефонными номерами лежит в портфеле, который девчонка немедленно открывает. Пролистав страницы, Рита натыкается на номер Алины Кадырбаевой. Как же унизительно: ей придётся звонить этой нахалке и умолять вернуть часы. Почему Рита решила, что Турбо не наплевать на свою подружку и на угрозы комсорга? Лисицыной пора привыкнуть к тому, что мало кто поступал, по совести, особенно пацаны из группировок. Для них действует только «слово пацана», которое они раздают направо и налево себе подобным. Остальные не удосуживаются такой привилегии.       Пока Рита шла домой от репетитора, она прикинула в голове, на что можно обменять часы у Алинки. Придётся извиниться и возможно публично или же исполнить то, что хочет эта дура. И Рита выполнит: унизиться, но вернёт часы. За поступки надо отвечать. Пока идут гудки, Рита кусает губы, наматывая телефонный провод на палец. Но её ждёт разочарование. Алинкина мама сообщает ей, что дочери дома нет, на тренировку по баскетболу ушла и будет поздно.       От безысходности Лисицына закрывает лицо блокнотом и запрокидывает голову назад, издав скулящий свист. Голова натыкается на что-то мягкое. Папин свитер в крупную вязку цвета варёной сгущёнки. Шерсть колется и бьёт электричеством, когда соприкасается с телом. Самая нелюбимая вещь в отцовском гардеробе. Он надевал его в гараж или на дачу в холодное время года. В остальные дни старался спрятать куда подальше. Почему свитер висит в прихожей — тайна, но Рита вдруг погружает лицо в складки кофты. Запах папиного «Шипра» — одеколона, которым отец пользовался после бритья, заставляет слезе прокатиться по щеке. За первой следует вторая. Хлюпая носом, Рита тихо-тихо произносит в колючий рукав:       — Прости меня, папочка, я дура набитая, часы потеряла.       Она прижимается сильнее к свитеру, пытаясь остановить поток слёз. Чувства стыда сжирает её изнутри. Само́й от себя противно, что не смогла сдержать обещание, посмела лишиться папиного подарка. Обещала хранить и по глупости распрощалась с ним. Нет никакой гарантии, что Алинка вернёт часы или же они вместе с Турбо не продали аксессуар в ломбард.       Стук в дверь застаёт врасплох. Рита вздрагивает, быстро отпрянув от свитера, роняет записную книжку.       Пожалуйста, путь — это будет Алина, которая принесла ей часы. Не успела вернуть в школе, пришла после тренировки.              Вытирая слёзы, Рита глядит в глазок, пытаясь распознать фигуру гостя.       — Кто там? – боязливо спрашивает Рита, не веря своим глазам.       — Почтальон Печкин, — раздаётся знакомый голос.       Скрипит дверь, и перед девушкой стоит Турбо, прислонившись к косяку. Он с интересом проходит по ней взглядом, и уголки губ поднимаются в усмешке, когда парень замечает вышитую лису на её кофте. Сам Турбо в том же спортивном костюме, что на дискотеке, но без телогрейки и шапки.       — Выйди минут на пять, побазарим, — Туркин кивает в сторону лестничной клетки.       — Как ты узнал мой адрес? — ошарашенная вечерним гостем, Рита еле-еле произносит вопрос скованным голосом и на автомате вцепляется в ручку двери, чтобы вмиг захлопнуть её. Турбо предвидит это и хватается за косяк двери, останавливая закрытие.       — Пять минут, пожалуйста, — Турбо игнорирует вопрос, тянет дверь на себя.       Рита недовольно вздыхает и выходит за порог. Турбо пятится назад, давая девчонке дорогу. Лисицына прикрывает дверь, чтобы мать не услышала щелчок, и замечает, что на лестнице стоит кто-то ещё. Она дёргается, пугаясь постороннего, но свет с площадки помогает узнать Вахита. Опасение тут же сменяется раздражением.       — Зачем ты сказал ему, где я живу? — возмущается Рита.       — Он меня пытал, — спокойно говорит Зима. По расплывающейся улыбки Вахита, Рита догадывается, что парень шутит. Он стоит на площадке между этажами, убрав руки за спину. На ногах вместо ботинок надеты тапочки. Такая же история у Турбо. Теперь понятно, где Туркин оставил верхнюю одежду.       — Слышь, у тебя картоха не пригорит? — бросает Турбо другу, рукой показывая на верхний этаж, на что Зима разворачивается и поднимается в свою квартиру. Шарканье постепенно затихает и Турбо прыгает на лестницу, глядит в пролёт между этажей, убедиться, не подслушивает ли Зималетдинов. Затем Туркин смотрит на Риту, засовывает руки в карманы штанов и медленно спускается к девушке.       — Угадай, в какой руке? — дойдя до последней лестницы, он опирается на перила. Рита несколько раз моргает. Если это какая-то пацанская игра, то она не понимает правила. Изумлённо она смотрит на Туркина, который хитро улыбается ей в ответ.       — В правой? — неуверенно произносит она.       На что Турбо театрально вздыхает, вытаскивает правую руку и раскрывает ладонь. Пустая.       — Придётся себе оставить, — изображая грусть, парень вытягивает из второго кармана часы, которые поблёскивают в тусклом свете.       Тут же Рита подскакивает к парню и тянется за аксессуаром, но его рука взлетает вверх, не давая девчонке, схватить часы. Турбо, итак, на голову выше Лисицыной, а стоя на ступеньке, да ещё с поднятой вверх рукой, дотянуться невозможно. Рита переводит взгляд на парня. Улыбка не сходит с его лица, но взгляд колючий, впивается в комсорга, ждёт.       Рита понимает, чего он хочет. Гарантий.       — Я не буду ничего писать на Алину, — чеканит она. — Ваше место тоже не сдам. — Рита неуверенно переступает с ноги на ногу. Расписка, что ли, нужна?       — Слово комсорга, — фраза вылетает быстрее, чем Лисицына проговаривает её в голове.       Светло-зелёные глаза Турбо закатываются, и он хохочет. Громкий смех прокатывается по площадке пугающим эхо.       — Держи, — отдаёт он ей часы, бережно вложив в её ладонь. — Не думай, что я поверил про ментов, — усмехается он.       Рита берёт часы, крепко прижимая к груди, затем перекидывает на запястье и пытается поймать часть ремешка, чтобы закрепить на руке. Из-за приглушённого света и радости, бурлящей внутри, крючок не цепляется. Турбо какое-то время наблюдает за вознёй Лисицыной, недовольно качает головой и перехватывает часы. Дикие мурашки толпой пробегают по телу, застревая где-то в районе пульсирующего сердца, которое как предатель отстукивает странный ритм. Холодные пальцы ловко поворачивают её тонкую руку запястьем вверх.       — Я не собиралась никого сдавать, — тихо говорит Рита, глядя на то, как Турбо хмурится, когда пытается понять чудной замок аксессуара. Она видит, как его пальцы трясутся, соприкасаясь с её кожей, и как довольно он хмыкает, закрепляя часы на запястье. — Я, конечно, за справедливость, но не отбитая на голову, всё понимаю, — Рита поднимает на парня взгляд. Светлые глаза смотрят в ответ. — Просто…ты представить себе не можешь, как часы мне дороги.       Её руку он не отпускает, держит. И Рита не отдёргивает. Они просто стоят так, изучая друг друга. Шершавая подушечка большого пальца медленно поглаживает её тонкую кожу, скользя по синим выпирающим венам. Странно, но Рите ни п ротивно, ни страшно. Ей хочется, чтобы он продолжил скольжение, уходя глубоко под рукав кофты, дошёл до сгиба локтя, как в той детской игре, что проверяет щекотку. Что-то изнутри будоражит, подстёгивая сказать, что несколько минут назад она бы не выдавила из себя даже под угрозой лишения звания комсорга.       — Спасибо, Валер.       Его глаза искрятся, Турбо победно растягивает губы в улыбке, даже предательский румянец проступает на щеках. Она медленно вытягивает свою руку из его ладони и направляется к квартире. Схватив ручку двери, Рита слышит:       — Я тебя не отпускал.       Рита удивлённо оборачивается. Как у него получается за секунду менять своё поведение: то он светится как пять копеек, то сталь в голосе прицельно бьёт куда-то в рёбра.       Турбо медлит, достаёт из недр штанов пачку, вытягивает сигарету, но не закуривает, а просто стучит по пачке, то фильтром, то табачной частью.       — Ты меня удивила, Лисицына. Чтобы комсорг вместо кляузы на три страницы пошла к суперам группировки разбираться, да ещё борзо так настаивать и угрожать, где такое видано? Не каждый бы так держался, — он замолкает, смотрит на сигарету, вертя её в руке, и добавляет тише, почти доверительно. — Если бы ты была пацаном, я бы тебя к группировке пришил без разговоров.       Рита озадачена. Она теряется, не находя ни единого слова, чтобы как-то ответить на этот… комплимент? В голове крутится водоворот из случайных фраз, которые, как вырванные страницы из разных произведений – не склеишь в один рассказ, бред получится. Но принимать такого рода «респекты», Рита не намерена. С чего такая честь? Для неё партия – мать, комсомол – отец, а группировка – опухоль на процветающем обществе.       — Если бы я была пацаном, ни за что бы к вам ни прильнула! — Она задирает нос повыше и сцепляет руки на груди.       Турбо усмехается, убирает сигарету в пачку, затем спускается с последней ступени.       — Короче, не вижу смысла терять знакомство, — он щёлкает пальцами в такт своих слов, подходя к Рите. — Ты не из трусливых, постоять за себя и за друзей можешь, — щелчок. — Ни стукачка, а такие люди всегда нужны, — он цокает, оглядывая её чуть предвзято. — Правда, хук справа слабоват. Ну ничё, заходи в тренажёрку, научу тебя. — Его рука опускается на её плечо, как на дискотеке. — Думаю, мы друг другу пригодимся. Ты — со своими козырями, я со своими манёврами.       И всё становится на свои места. Размечталась она, строит из себя девушку на выданье. Все эти уловки только для выгоды, а часы — разменная монета. Но как сыграл, Ален Делон хренов. Рита хмурится, губы сжимает, плечом ведёт, чтобы его руку стряхнуть. Пусть не думает шакал, что она ему поверила.       — Догадываюсь, какая от меня помощь нужна, но совершенно не представляю, чем ты и мне можешь помочь.       — Часики тебе кто вернул? — спрашивает Турбо. — К дружине своей не побежала. Знаешь, что они тебя с потрохами сдадут.       — Это всё случайность.       — Случайность — частный случай закономерности. Не руби сплеча, подумай, — он смотрит на неё с лёгкой полуулыбкой, давая понять, что выбор за ней. Затем разворачивается, поднимается по лестнице и бросает через плечо:       — С нами лучше дружить, чем не дружить.       Рита брезгливо кривится. Волшебство от возвращения часов улетучивается. Она дёргает дверь, резко, чем обычно, и почти входит в квартиру, как слышит своё имя. Недовольно выглянув из двери, она видит Турбо, свесившегося с перил. Что ему ещё надо, ревёт в ней.       Турбо мнётся, будто решается на что-то, затем произносит:       — Сожалею насчёт отца.       И скрывается этажом выше.

***

      Зимние деньки становятся холоднее, но скорлупу гонять по хоккейной коробке обязательно. Нечего им в тёплом подвале сидеть, разглагольствовать. Десять кругов, зарядка, отжимания, затем отработка кулачного боя, после разбегались: кто в школу, кто в техникум, днём перекличка, вечером сбор — где накосячили, что видели-слышали, опять десять кругов по стадиону и домой, баиньки. Турбо справляется, речи толкает, удар ставит, новенькую скорлупу пришивает. Зима на подхвате, наблюдает молчаливо и угрюмо. Всё по полочкам. Всё, как всегда, спокойно и точно, но с маленьким изменением. Турбо теперь замечает Риту.       Вот она из дома в школу торопится, шубу не застегнув. Потом еле плетётся и коробку тащит, из которой мишура выглядывает. Чуть не поскальзывается, ноги разъезжаются на льду, но не падает. Вечером куда-то мимо корта идёт в сторону остановки, а через два часа возвращается с каким-то чушпаном, который ей про космические тела рассказывает и улыбается ей в 32 зуба, что аж выбить их хочется. Она при этом смеётся и кивает ему в ответ, коза такая. Турбо потом пресует чушпана за углом. Какой-то хлюпик из комсомола: пятёрку отдал и жвачку «Стиморол».       Как-то у подъезда с Ритой пересекаются. Он ждёт Зиму на морозе, курит, она выходит из подъезда, что-то в сумке рыская. Не видит Турбо, подъездная дверь обзор закрывает. Так бы и прошла мимо, если бы Турбо вдруг не брякает «здорово». Рита от испуга застывает, медленно оборачивается. Увидев Туркина, глазами хлопает, но «привет» говорит и уносится куда-то за поворот. А Турбо так и остаётся с открытым ртом и не сказанным «как жизнь?»       На дискотеке она больше не появляется, только её подружка, иногда заглядывает, глазами его поедая. Он подрывается спросить, где комсорг, но вовремя даёт себе леща. Не твоё дело. Сиди на жопе ровно. Но всегда вслушивается, если пацаны между собой комсорга Лисицыну вспоминают. Путного ничего сказать они не могут, ворчат только, но хоть какие-то новости. На Сутулого, её одноклассника, Турбо зуб точит, кулаки хочется о его лицо почесать, особенно после рассказа, где Сутулого рядом с ней за парту посадили, чтоб она подтянула пацана по предметам. «Я б её на кое чё другое натянул», ржёт Сутулый, пока затрещину от супера не получает. На справедливый вопрос «за чё?», Турбо внятно не отвечает, гаркает о дисциплине и уходит молотить грушу в угол качалки.       Как-то Турбо ловит себя на мысли, что уже неделю Риту не видел. Поскрёб информации от знакомых ушей и узнает, что заболела Рита, простудилась, когда с малышнёй снеговиков катала. Турбо был на этом странном мероприятии. Они с пацанами морковки из носа снеговиков в причинное место переставляли и ржали как кони. Лисицына их заметила, шуганула и пальцем у виска покрутила. Он тогда подмигнул девчонке, она скривилась, Туркина это обидело. Как лезвием по коже, боль страшная, заживает долго. Турбо решает больше не пялиться на неё, стороной обходить, слишком много чести для комсомолки. Но узнав, что она заболела, смягчается и даже звонит ей и хочет пожелать скорейшего выздоровления, Новый год же на носу. Номер набирает, который аккуратно в блокнот записал, но, когда гудки идут, сбрасывает. В подушку потом обречённо скулит, из-за трусости, которая ему не свойственна.       Как-то в троллейбусе пересекаются. Супера решили скорлупу на тренировочный бой к соседской группировке вывезти. На людей посмотреть и себя показать. Надоело между собой на площадке кулаками махать. Тем более такие матчи часто практиковались между улицами, чтобы понимали, с кем лучше не связываться. Универсам всей толпой в троллейбус залезает, галдят как галки, замечания людей игнорируют, передразнивают, пока Турбо не рявкает, чтобы заткнулись. На шёпот переходят все: и пацаны, и пассажиры.       Девчонку Турбо не сразу замечает, только когда протискивается через узкий проход к задним сидениям. Тело как будто тянет чуть в сторону и бац! Знакомые глаза кофейного оттенка смотрят с любопытством. Улыбка сама на его лице сразу отражается, и она тут же глаза за книжкой прячет. «Брось, я же видел, что ты пялишься», хмыкает Турбо.       Пару пацанов перетасовывает, чтобы около неё оказаться, благо она с краю сидит, есть где примоститься. Приветствовать не стал, скорлупа уши греет, свидетели ему ни к чему. Встаёт так, чтобы плеча её касаться. Девчонка в книжку утыкается, усердно читает или делает вид. Турбо голову склоняет и тоже в книгу глядит, везде слова английские, что-то подчёркнуто, заметки на полях начирканы. Супер пытается вчитаться, учил ведь в школе иностранный, но так и не понимает, о чём история.       — Не переворачивай, — произносит он, когда Рита перелистывает страницу. — Я не дочитал ещё.       Вновь кофейные глаза глядят на него, но уже скептически. Рядом пацаны ржут, её их реакция смущает, она фыркает и утыкается обратно в книгу. Риту близость Турбо смущает, а его радует. Она пытается отстраниться, чуть повернув плечом вправо, но Турбо тут же нависает над ней так, чтобы вновь прикоснуться. На щеках у неё не прошёл ещё румянец от мороза, а спадающая шоколадная прядь мешает чтению, поэтому она иногда поправляет её. Жуть, как хочется самому протянуть руку и убрать локон за ухо.       Через минуту объявляют остановку, и Рита, засунув книгу в сумку, готовится к выходу. Встав, она натыкается на Турбо, который не собирается отступать, чтобы помочь ей пройти. Наоборот, когда девчонка протискивается через него, он прислоняется к ней, зажав между собой и креслом. Лицо девчонки оказывается так близко, что он чувствует её дыхание на своей шее. Становится вмиг душно и сладко от разных мыслей в голове.       — Расскажешь потом, чем книга закончилась, — говорит Турбо, когда она чуть толкает его, чтобы пройти. Хохот пацанов доводит её до дверей и выводит на остановку.       Появляется у Турбо и новое хобби: в подъезде Лисицыной курить или шататься неподалеку. Таким образом можно с ней невзначай пересечься, разговор завязать. А если кто спросит, то у него шикарное алиби: к Вахиту забежал. Только столкнуться с девчонкой у Туркина так ни разу и не вышло.

***

      Крутанув колёсико зажигалки, Турбо мгновенно зажигает сигарету. Тело дрожит от предвкушения — скоро никотин придёт на помощь, облегчит тревогу, которая давно не отпускает. Табак жёсткий, дерёт горло, но это только добавляет остроты ощущениям. Он свистнул пару сигарет у старших с соседней улицы, тех, что наведывались к Кощею, — каждая затяжка на вес золота. «Трубка мира, блин», — хмыкает он, щурясь от горячего пепла, падающего на пальцы.       Валера прыгает на подоконник, предварительно смахивая пылинки. Штаны недавно постираны, ещё хрупкие, не хочется заляпать. Он садится боком, прижимаясь к холодной стене, одну ногу закидывает на подоконник, другой медленно болтает, будто пытаясь задать ритм своему терпению. Из щели окна пробивается холодный воздух, но в подъезде всё-таки теплее, и курить здесь как-то приятнее.       Подъезд покидать не хочется – ведь в нём ещё тлеет надежда пересечься с Лисицыной. Валера даёт себе слово: как только докурит – уйдёт, не будет же он здесь торчать до ишачьей пасхи, но при этом сигарета догорает так медленно, словно тоже не хочет отпускать его от этой надежды. Он словно пёс, настырный, сторожит площадку у неё квартиры, часами дежурит в пролёте, и ни разу не пересёкся с девчонкой. Обидно. Сигарета неизбежно догорает.       Щелчок замка отвлекает Турбо от созерцания морозного узора на окне. Последняя затяжка растягивается до предела, тело напрягается в предвкушении. В подъезде раздаётся нервный топот и недовольное бормотание, и Валера кривит губы в едва заметной улыбке: из квартиры Лисицыных выходит Рита. Закрыв дверь, направляется к лестнице и останавливается на первых ступенях, заметив незваного гостя.       Не застёгнутая шубка спадает с плеч, в руке пуховый платок. В её глазах блуждает растерянность, она почти испуганно хлопает глазами – не ожидала встретить Валеру здесь и не знает, как теперь вести себя перед ним.       Для Валеры этот миг кажется словно взрывом — сердце стучит чаще, а во всём теле вспыхивает огонь надежды. Он лишь успевает почувствовать, как всё ожидание и одиночество концентрируются в этой встрече на лестничной клетке.       — Шуруй-шуруй, — Турбо слегка поднимает руку в сторону следующей лестницы, его взгляд неотрывно следует за Ритой.       Сначала она идёт робко, словно стараясь ступать незаметно, но с каждым шагом её движения становятся увереннее, а темп ускоряется. Турбо внимательно наблюдает, как она проскальзывает мимо него.       – Приличные девочки в такое время дома сидят. — Его слова летят в спину Рите как ножи, заставляя её замереть прямо на ступени. Она не может удержаться от резкого взгляда через плечо, бросает Валере фразу:       — А неприличные парни в чужих подъездах курят? — и не дожидаясь ответа, она спешит дальше, переходя на другой пролёт, оставляя Валеру с тяжестью невысказанного в воздухе.       Сигарета вжимается в зелёный слой краски на стене, затем взмывает вверх и с глухим шлепком отлетает куда-то к чертям. В два прыжка Турбо нагоняет Риту, но остаётся на две ступени выше, словно боясь сократить дистанцию. Его взгляд цепляется за её руки – кисти, скользящие по крашеным перилам. В голове безумно зреет желание закрыть эти женственные пальцы своей пятернёй, почувствовать их тепло и лёгкую хрупкость. От девчонки веет чем-то сдобным: то ли булочками с повидлом, которые продаются в местной булочной, то ли пирожками, жареными на сковороде.       — Я к Вахиту забегал, — говорит Турбо, стараясь звучать спокойно, хотя нутро горело огнём.       Рита пожимает плечами, безразличие сливается с усталостью. Её мысли далеко — урок у репетитора вот-вот начнётся, и предстоит мчаться по скользкому снегу, как спринтер. Назойливые разговоры каких-то гопников вызывают только раздражение, и Рита не намерена усложнять себе жизнь, загружая себя дополнительной домашкой на выходные. Она себе не враг.       — Куда идёшь ты с пяточком? — подтрунивает Турбо и шаг за шагом следует за комсоргом, не спеша, наблюдая за каждым её движением. Он замечает, как она спешит застегнуть пуговицы шубки, умышленно пропуская верхнюю, и как неуклюже пытается накрыть голову платком, но безуспешно — она лишь вздыхает и расправляет его обратно.       — К репетитору.       — Прогуляй!       — С чего бы вдруг?       Они спускаются на первый этаж. Турбо резко оббега́ет её, перепрыгивает пару ступеней и резко дёргает хлипкую дверь предбанника на себя, наглухо перекрывая выход. Рита чуть не врезается в парня, балансируя на грани падения. Её рука цепляется за холодные перила — опора в этом внезапном столкновении.       — Со мной погуляй.       И он смотрит на неё выжидающе, пытаясь по мимике предугадать ответ, жаждет найти в кофейных глазах согласие и ликование, что он позвал. Турбо уже в уме представляет, как она стеснительно улыбнётся, помнётся для приличная, и зажжёт зелёный свет. И как этот день, эта улица, этот подъезд станут началами чего-то нового, яркого.       Но Рита лишь моргает, усталость и удивление смешиваются в её глазах, и она выдаёт строго:       — Нет. Пусти, я опаздываю.       Её отказ — холодный приговор, чёткий и без апелляций. Тонкая рука протягивается к тусклому дереву двери, толкает, будто избавляется от тревоги, и нежелания сакральной близости.       «Нет» оставляет болезненный отпечаток — жгучий, словно пощёчина — эхом бьётся в груди Турбо. Он сжимает губы, вдыхает сухой горький воздух и выдыхает с гневом, что горит всё сильнее — желание захлёстывает, будто шторм. Ему хочется прижать её к стене, навалиться всем весом, сжать подбородок и заставить смотреть прямо в глаза, чтобы, наконец, поняла — с ним не играют, его не злят, его не отвергают. Турбо сам решает, кого приблизить, а кого послать к чёрту.       Вместо решительных действий он стоит как пень, хлопая глазами, подпирая дверь плечом, и смотрит, как Рита выходит из подъезда, полностью его игнорируя. В его груди зреет жёсткое недовольство – такого не должно быть. Такой ход непорядок.       — Лады, — он вылетает следом. — Уговорила, провожу тебя, так уж и быть.       — Зачем? Мне в соседний дом, — прохладно бросает она, не оборачиваясь.       Турбо чуть смягчается, смекая, что перегнул палку с напором — Рита для него не просто случайная девушка, а редкая и ценная. Он осознаёт, что здесь нужна более выверенная, тонкая тактика — не давить, а аккуратно искать общий язык и завоевывать доверие. Вместо грубых и откровенных подходов лучше использовать лёгкий флирт, шутки и ненавязчивое внимание, чтобы она волком на него не смотрела и не закрывалась.       — Двор у нас хоть и тихий, но красавиц крадут всякие волки. Ну, ты понимаешь.       Рита лишь четко чеканит:       — Алину проводи или себя до тренажерки, а за мной не таскайся.       На мгновение она оборачивается, заставляя его притормозить, чтобы не врезаться в её стройную фигуру, и идёт дальше по освещённому фонарями двору.       — Я думал мы дружим, — нагло заявляет он, почти касаясь ее плеча.       — Не припомню такого, — Лисицына даже не оборачивается.       Турбо раздражает её бесцеремонное игнорирование. Будто он для нее всего лишь тень, которая не достойна комсорговского внимания. Бляха-муха, чё за девчонка? Совсем дура или прикидывается, что не замечает его попыток подкатить? Он не понимает, почему в отличие от её подружки, которая бы давно бросилась на него с визгом и восторгом, Рита играет отчуждённую и холодную, крутит хвостом, как хитрая лиса. Это вызывает в Валере смесь досады, недоумения и одновременно ещё большего интереса — такая загадочная дистанция не даёт ему покоя и заставляет более настойчиво пытаться пробиться к ней.       Он приближается, голос чуть тише, но с явным вызовом:       — Так ты и не отказывала. Молчание — знак согласия.       Рита, повернувшись и топнув ногой, рявкает:       — Отвали!       Пуховый платок скатывается с ее волос, позволяя снежинкам таять на темной макушке. Валера чувствует острый взгляд, который колется, жалит, прогрызает путь к сердцу. Она разворачивается и ускоряет шаг, сметая комки снега на своем пути. Туркин остается неподалеку от фонаря, который внезапно моргает и гаснет, отражая его состояние. Он с силой пинает ледышку у ног и бредет к корту, следя за девушкой.       Лисицына добегает до третьего подъезда, скрывается в нем. Валера переводит взгляд к большим окнам лестничных пролетов. Они ярко освещены, и он видит, как девчонка поднимается. Где-то между четвертым и пятым этажом ее силуэт теряется.       Подождём.

***

      Перед тем как выйти на улицу, Рита смотрит в окно лестничного пролёта. Через снежные узоры территория около подъезда плохо просматривается, но всё же девушка видит тёмный силуэт в красной шапке-петушке около лавочки.       Неужели Турбо караулит?       Лисицына улыбается как дурочка. Тёплое приятное чувство проносится по телу. Как, оказывается, приятно ощущать, что ты кому-то нравишься. Намерения Турбо сначала не были понятны. Даже если они и установили контакт, решение о сотрудничестве и, упаси боже, сливе информации гопникам, Рита не приняла и принимать не собиралась. Отложила в дальний ящик с пометкой «только в крайнем случае». Если у Ленки получится захомутать Турбо и ходить с ним везде за ручки — Рита подумает о негласном мире. Но когда дворовый супер стал появляться на её пути почти ежедневно – заскребло сомнение, только ли дело в сотрудничестве?       Нежданно негаданно Туркин оккупировал её подъезд. Раньше она его на ступенях не видела. Теперь до Лисицыной долетал его с Вахитом хохот на этаже, разговоры на балконе за папиросами, тёмный силуэт на лестнице, пугающий и смущающий Риту до дрожи в коленях.       Однажды (за что ей очень стыдно), она подслушала их разговор на площадке. Пацаны сидели на подоконнике, курили, периодически закатываясь от смеха. Рита только открыла подъездную дверь и стряхивала снег с валнков, как сразу узнала низкий прокуренный голос Туркина. Что-то внутри подстёгивало её вести себя как мышка и тихо закрыть подъездную дверь, чтобы о её присутствии они не догадались. Тем более друзья не особо тихо говорили.       Разговор был ни о чём, просто пацанская болтовня, но Рита тогда поймала себя на дурацкой стыдливой мысли, что хотела бы находиться с ними, а не прятаться, и громко смеяться над байками. Фантазия в голове разыгралась, и Лисицына на миг представила, что могла стоять там, возможно, в обнимку с Турбо. От этой поганой мысли Рита чуть ли не задохнулась от смущения и пулей взлетела вверх по лестнице, собрав на своей персоне вопросительные взгляды пацанов. Когда девчонка оказалась дома в безопасности, то со злости швырнула валенки в протест появляющейся симпатии к Туркину.       Нет, нет и ещё раз нет! Такие мальчики не должны ей нравится! Она симпатизировала школьным спортсменом, пропадающим каждый день на тренировках; весёлым и активным комсомольцам, без раздумий, шагающим в турпоходы, помогающие младшим пионерам и храбро вступающим в дружину; и немного музыкантам, которые сочиняли такие красивые песни о свободе и дружбе. Правда, никто из них за Ритой не бегал. Из-за её ответственного статуса хорошие мальчики поддерживали с ней дружбу, а в качестве своих возлюбленных выбирали других. Рите оставалось только наблюдать, как подругам и одноклассницам носят портфели, дарят ромашки и ждут у подъезда.       А здесь такое…       Медленно спускаясь со ступенек, она вдруг хлопает себя по улыбке, осознав: за дверью гопник, а будущий блатной и хорошие девочки с такими не ходят. Задрав нос и сделав вид, что её мало волнует пацан на лавочке, Рита выходит из подъезда. Турбо курит, облокотившись на ногу, которую поставил на лавочку, смотрит на хоккейную коробку посреди двора.       Стояло пройти мимо, не глянув, но любопытство так и стрекочет внутри, подталкивая на разговор.       — Надеюсь, ничего себе не отморозил? — она старается говорить равнодушно, как бы между прочим.       Турбо оборачивается, убирает ногу со скамьи.       — Волнуешься за меня? Приятно, — улыбка широко растягивается на его лице, бычок летит в снег. — Прогуляемся?       Рита демонстративно поднимает руку, сдвигает рукав свитера, торчащий из шубки, смотрит на часы.       — Поздно уже, — Рита делает шаг в сторону, приготовившись уйти. Турбо перекрывает ей дорогу.       — Мы недолго. Один круг по двору сделаем, и ты ещё успеешь на «Спокойной ночи, малыши».       Всё нутро трещит, что нужно ответить как-нибудь позабористее. Но Рита вдруг пожимает плечами и направляется вперёд. Двор у них большой: хоккейный корт – гордость района, мелкие песочницы и качели, да ещё несколько домов по кругу разной высоты, соединены арками. На вскидку минуты три, чтобы обойти. Рита так и быть, потратит на него несколько минут, всё равно ведь не отстанет, да и домой не особо хочется. Её аккуратно тянут за локоть и направляют в другую сторону. «Так длиннее», — шепчет Турбо.       Они идут в противоположную от Ритиного дома сторону на расстоянии вытянутой руки, но Лисицына замечает, что Валера через шаг сокращает дистанцию. И вот он задевает её пальцы.       — Шпрехать к репетитору ходила? — интересуется Валера.       — Шпрехают на немецком, я спик инглиш, — заявляет Рита, немного отстраняясь. Когда Турбо близко, ей некомфортно. Еще хватало за ручку с ним пойти, что он, похоже, намеревается сделать. Фиг поймёшь этих пацанов.       — Язык врага учишь? Старшой мой, Вовка Адидас в Афгане и в письме своём рассказывал, что америкосы афганцам оружие продают, чтобы по нашим пацанам стрелять.       — Не понимаю, причём здесь язык. На английском полмира разговаривает не только Америка. Но если тебе принципиально, мне по душе больше британский английский.       — Их чё два? — искренне удивляется Туркин. Телогрейка на нём не застёгнута и в глаза бросается белая молния синего спортивного костюма. Он достаёт руку из кармана. В руке горсть семечек, которую он протягивает Рите. Девчонка тушуется, но всё же снимает варежку и протягивает ладонь навстречу. Туркин отсыпает ей почти всю горсть жареных семян подсолнуха, оставляя себе немного.       — Почему Турбо? В честь жвачки?       — В честь молниеносной реакции! — улыбаясь, говорит Турбо, сплёвывая в сторону кожуры. — Ты и глазом моргнуть не успеешь, а я уже — хоба! — он быстро наклоняет её вперёд, словно наносит удар под дых. Она вздрагивает от неожиданного захвата, глаза расширяются от удивления и лёгкого испуга. Турбо стоит так близко, словно между ними нет ни сантиметра пространства, даже плечи почти соприкасаются. Лисицына растеряна, не знает, как реагировать — оттолкнуться, или прижаться к нему? — И сразу нокаут, — добавляет он, и они вместе выпрямляются.       Турбо отступает на пару шагов, но расстояние остаётся минимальным, взгляды всё ещё цепляются друг за друга. В воздухе витает напряжение, словно перед стартом урагана.       — Это выяснилось, когда я пришиваться пришёл, — продолжает он, усмехаясь. — Всех раскатал на раз-два, хоть и драться толком не умел. Бил куда попало, глаза закрывал и всё равно бил. А ещё я бегаю быстро. Старшики нас по делам гоняли, так я всегда был самым шустрым. Они даже смеялись: «Туркин на турбоскорости несётся!» Так и прижилось, — он улыбается, прищурив глаза, и смотрит сверху вниз на девчонку, которая аккуратно отходит от его плеча. — А ты чё, на дискотеку не ходишь? Из-за той драки, да?       — Некогда, — говорит Рита так, будто это аксиома. — На мне тонна дел — школьных, комсомольских и даже шефство над первым классом свалили. Я еле-еле к репетитору успеваю, какие там танцы? — Она опускает взгляд на носки своих сапог, вдруг осознавая, что, кроме этих дел, в жизни почти ничего не осталось. Раньше фотографировала, но после смерти отца перестала брать камеру в руки. Через объектив она словно могла видеть всю несправедливость мира. — Да и с кем ходить… Ленка теперь в ваш ДК не сунется, а одной — страшновато и неприлично.       — Со мной пойдём? — он легко толкает её в плечо. — Если ты не против?       Она бросает на него быстрый, оценивающий взгляд — как бы проверяя, действительно ли он настолько уверен, что она согласиться. Для себя Рита все уже решила.       — А если против?       Его глаза сверкают вызовом, губы растягиваются в дерзкую, почти самодовольную улыбку. Для Турбо вопрос решён по умолчанию. Он широко расставляет ноги, занимая пространство вокруг себя, и чуть наклоняется вперёд:       – А чё ты против?       Рита на мгновение замирает, глубоко вздыхает и чуть склоняет голову — только что до неё дошло: он серьёзно пригляделся к ней и не видит между ними препятствий. И теперь Лисицына понимает, что придётся буквально на пальцах объяснять этому человеку самые очевидные вещи.       Рита подносит руку к подбородку, задумывается, глаза бегают, ищут правильные слова.       — Меня смущает, что мы по разные стороны баррикад. Я с комсомолом, ты с универсамом. Боремся за разное. Я вхожу в отряд, который разгоняет ваши сборища и курирует мальчишек, которых вы кроваво отшили. Я на собраниях о справедливости, чести и достоинстве говорю, о будущем коммунизме, дисциплине и о взаимовыручке. А у тебя свои правила, свои понятия, которые с моими убеждениями связи не имеют.       Она облегченно выдыхает, ведь говорила быстро-быстро, чуть не задохнувшись. Потом переводит взгляд на засыпанные снегом качели. Кто-то из мальчишек сильно раскачал их, и теперь железная карусель со скрипом вертится, постепенно замедляясь.       — Подумай, как твои же пацаны буду смотреть на тебя, когда узна́ют, что ты с комсоргом под ручку ходишь? Недовольно шептаться начнут: «Турбо комсомолу стучит, продался». Не боишься?       Турбо с усмешкой засовывает руки в карманы штанов, чуть сгибает плечи.       — Пусть попробую мне в лицо сказать – сразу фанеру пропишу, — Турбо широко улыбается и в глазах мелькает огонёк напора. — Не хотел раньше времени хвастаться, но меня в старшие супера выдвигают. Солидно в наших кругах. А старшему, между прочим, вякнуть никто не посмеет. — Он чуть приблизился, тенью склонился ближе. — Подумаешь, связи с комсомолом. Это же стратегия — важные знакомства держать. Не дурак же я, правильно?       Рита упрямо смотрит вбок, теребит замёрзший концы пухового платка.       — Для тебя, может, стратегия, — бросает она, — а для меня репутация. Комсорг не должен ходить по двору с… — на языке крутятся «с кем попало» и «с гопником». Валера прищуривается, ожидает приговора. – …с районным пацаном. Особенно когда с ним нет ничего общего.       — Ещё нет, но туда-сюда насобираем, — он подмигивает ей и легко касается её плеча. — Тебе ведь будет лучше, если станешь со мной ходить. Будешь не просто комсоргом, а комсоргом с охраной. Безопасно, романтично, и никто не посмеет приставать.       — Крышу мне предлагаешь? – она ошарашенно и брезгливо одёргивает своё плечо. – Совсем ку-ку?       Возмущённая она ускоряет шаг. Снег звонко хрустит под её ногами. Турбо звереет, гневно рычит от недовольства. Как же она его раздражает своим упрямством и несгибаемостью. Штампуют их в комсомоле, что ли?       — Не крышу, а надёжное пацанское плечо, — кричит он ей вслед и, догнав, добавляет, — и кулаки, если кто полезет. Мы за своих девчонок по стенке размазываем.       В подтверждение своих слов Турбо азартно выбрасывает в воздух правый хук, словно показывая, что держит ситуацию под контролем. Только потом он замечает, что Рита отстала от него на три шага. Туркин поворачивает голову в её сторону. Рита стоит, укутанная в свет фонаря, и греет холодные пальцы, медленно дыша на них.       — Я замёрзла, — говорит она, направляясь к парадной двери своего дома. Автоматически поднимает голову и глядит в окна третьего этажа. Свет ярко светит сквозь занавески в зале — видимо, мама шьёт или читает новую книгу из библиотеки. Рита задумывается: смотрела ли мать в окно, дожидаясь её с репетитора, и видела ли она дочь в компании, которая отнюдь не напоминает хорошего парня.       — Твоя комната во двор выходит или на проспект? — голос Турбо заставляет её отвлечься. Оказывается, он тоже смотрит в ту же сторону.       — Во двор.       — Тогда почаще смотри в окно, — улыбается Турбо, — буду с коробки тебе приветы передавать.       Они сталкиваются взглядами, и Рита медленно всматривается в его глаза, глубокие, отдающие зеленью, как тенистый лес в сумерках. Её взгляд лениво перемещается на тёмные кудри, игриво выглядывающие из-под шапки. Под её пристальным взглядом Валера вдруг смущается: слегка наклоняет голову и улыбается. На щеках появляются ямочки, придавая ему вид озорного мальчишки, который как будто только что вспомнил о какой-то своей маленьком проказе.       Лена права: Турбо симпатичный. И прет как танк. Рите от этого неловко и даже немного завидно. Ей бы такую уверенность — она бы давно уже стала и комсоргом, и личную жизнь успела бы наладить. Но никаких свиданий с гопником не будет — связаться с ним означает подписать приговор навсегда. Союз с Турбо мог быстро закончиться, а репутацию потом восстанавливать годами. И так ей нелегко: комсоргов в юбках хоть и уважают и мило приветствуют, но чаще выбирают именно парней. И вот этого супера, стоящего напротив, убедить в этом почти невозможно. Хотя один последний, неприятный аргумент она ещё не сказала.       Запутавшись в мыслях, Рита пропускает момент, когда Турбо подходит все ближе и ближе к ней.       — Смотрю я на тебя, Валера и думаю, что пацан ты не плохой.       Туркин от таких слов буквально светится как новенький рубль, подбородок приподнимает от гордости. Да, Турбо как раз такой.       — Но мразь редкостная. — говорит Рита.       Его улыбка исчезает в тот же миг, словно кто-то щёлкнул выключателем, оставляя на лице суровое выражение. Губы сжаты, а взгляд горит гневом, пронзая девушку насквозь. Он молча слушает продолжение, стараясь не выдать всю бурю чувств внутри.       — У него своя девчонка есть, — Рита с едкой презрительной усмешкой оглядывает Турбо с ног до головы. — Да ещё к моей подруге под юбку лезет, а теперь и меня клеит! Пацанское плечо предлагает, ага… Чести ни капли!       — Чё ты мелешь? — рявкает он, хватает Риту за руку и резко дергает на себя, нависая над ней. — Кому я куда лез? Ленка твоя сама на меня вешалась, как шалашовка, хоть я её сразу отшил! Потом на Алинку напала без причины. Разберись сначала, потом уже базар крути, комсорг! — Ядом пропитывается каждый звук Туркина, его дыхание жжет лицо табачным дымом.       Глаза сверкают искрами злости и гнева, будто готовые испепелить Риту на месте. Но вдруг он резко отталкивает её, отпускает руку и брезгливо вытирает ладонь о штаны, словно замарался.       — Я ей ходить со мной предлагаю, а она меня мразью обзывает. Считай, я ни слова не говорил. Теряйся домой, дура блин.       Харкнув в сторону кустов, Турбо уходит прочь, не оборачиваясь.

***

      Она только выходит из арки, и тут же видит их — парень в серой телогрейке и красной шапке-петушке, с уверенной, почти вызывающей походкой вразвалочку. Рядом — девчонка в знакомой шубке, той самой, что Лисицыной мать привезла из Ленинграда. Сердце Ленки трещит, в руках инстинктивно сжимается тёплая буханка, которую она в этот момент держит. Девушку передёргивает от смеси обиды и злости.       Лена поверить в то, что видит, не может, поэтому с усилием моргает и протирает глаза колючей варежкой. Плевать на тушь, которую наносила в три слоя, пусть только глаза ошибутся. Сомнения исключены — рядом идут Валера и Рита, приглядываясь и смеясь, будто забыв о мире вокруг. Ревность заползает в Ленку, как змея, холодная и коварная, шепчет в ухо самые тёмные мысли. «Почему он не со мной? Почему вместо меня — эта комсомольская выскочка? Чем же она лучше?» — сердце бьётся так, что, кажется, сейчас вырвется из груди.       Смирнова вспоминает, как много раз слышала о себе комплименты: «королева красоты», «будто с подиума сошла». Высокая, стройная, светлые озорные завитки, и грудь, которую едва сдерживали пуговицы блузки. Лена видела, как Турбо водил взглядом по её декольте. Что же это за глупость — смотреть на неё, а гулять с другой?       Отчаянно Лена откусывает от хлеба край вкусной корочки и разъярённо жуёт. Рот наполняется слюной от хлебного вкуса, а запах выпечки дурманит голову. Девчонка откусывает ещё, быстро проглатывая, напрочь забывая о диете. Её глаза слипаются от слёз, которые подступают, но она упорствует, не давая им вырваться. Внутри всё трещит, гремит от несправедливости и обиды. Горечь поднимается, сжимая горло, и хочется громко крикнуть, чтобы весь двор услышал. Ей больно — не только из-за Турбо, но и из-за того, что Рита, лучшая подруга, предала её: за Лениной спиной закрутила с парнем, которого во снах видела Смирнова.       Давно они вместе? С пресловутых танцев или раньше? Лена вспоминает, как Турбо разнимал драку, как аккуратно поддерживал Лисицыну, вытирал кровь с лица носовым платком, как провожал обеспокоенным взглядом, когда Ритка уходила с ДК. Поэтому Валера так холоден с Леной был, нехотя на медляк согласился, а потом недвусмысленно послал в известном направлении? Может, тогда уже Ленку за дуру держали?       Взбешённая, она закусывает губу, прокручивая в голове гневные слова и обиду. Над одним из углов расположился тусклый фонарь, его жёлтый свет создаёт длинные тени, будто подчёркивая её одиночество в этом дворе. Не показалось ей, что Туркин в последнее время ошивался около подъезда Лисицыной. Лена ловила его силуэт с балкона. Не зря Ритка подругу на разговор не взяла. Спелись за её спиной, голубки дворовые!       Врываясь домой, она бросает пальто в коридоре и летит в свою комнату, где даже мать, с удивлением взглянув на дочь, остаётся за дверью. Ленка усаживается за стол в одном сапоге, выдвигает ящички, матерится, не находя чистого листа. Руки дрожат, а пальцы будто не слушаются, когда она пытается взять шариковую ручку. Альбомный лист сверкает белизной, которую нужно заполнить ровным почерком. Сердце сжимается от горечи. «Глупость? Ревность? Месть?» — мелькают мысли, как острые тени в глубине сознания.       Никто ведь не узнает, если донос будет анонимным. Ну что комсоргу сделать могут? Максимум — пожурят, лишат дотаций, не пустят на городскую ёлку с отличниками. Что ещё? Подумаешь, Новый год дома проведёт, конфеты не съест — стройнее будет. За любовь надо бороться, и все средства хороши. Лена уверена — она любит Турбо. Наверное? Но она точно убеждена, что такой парень должен ходить с настоящей красоткой. Не с комсоргом Лисицыной.       Ленка закусывает губу сильнее, чувствует, как слёзы жгут глаза. Гордость перестаёт сдерживать эмоции. На лист по одной капает солёная вода, размывая чернильные буквы. Смирнова чеканит строки в голове, точит формулировки, выстраивает обвинения, словно это последняя битва — битва за Турбо, за своё место рядом с ним.       «От лица общественности школы…выполняя гражданский долг… Докладная записка…. комсорг Маргарита Лисицына участвовала в драке….Дворца культуры…. грубым нарушением как общественной, так и комсомольской дисциплины…. подобные действия недопустимы…. комсорг обязан служить примером…реализации задач партии…на основе коммунистических идеалов…. принять дисциплинарные меры….»