Перечеркнуто. Забыто

от автора

Дорогие мои, читатели!

С Новым годом! 🍾❄️🎄🎄🎄

Пусть 2026 проведет вас по пути, где будет много интересного, веселого, просто (без заковыристостей), удачного и романтичного.

Желаю, чтоб все заветные желания, загаданные под бой курантов, сбылись мигом — хватайте удачу за хвост, не упустите! 💥🥂

Спасибо, что погружаетесь в «Перечеркнуто» и ждёте твистов! Обнимаю! 🎄

Ваша М.Vazovski

      Кастет метит в челюсть, но Турбо успевает отпрянуть — металлический кулак чиркает по воздуху, рассекая метель. Он всаживает ответный удар в бок разъездовскому, хруст рёбер эхом отдаётся в голове. Второй удар — в печень, третий контрольный — в висок. Пацан с «дружественной» группировки Разъезд сжимается калачиком, хватается за бок и со стоном валится на асфальт. Турбо яростно пинает его в плечо, припечатывая к земле: «Целуйся с асфальтом, чушпан!»       Сзади прилетает удар по хребту — какая-то шелуха прыгает на спину, но Турбо с рыком стряхивает пацана в снег. Разъярённый, как волк на загоне, он бьёт разъездовского в нос — хрящ ломается с мокрым треском. Второй удар по брови, третий — по зубам. Мальчишка задыхается, плюётся кровью и соплями, рыдает, но Турбо не останавливается, лупит, как молот по наковальне:       — Сука! Сука! Сука!       В голове — бардак, мысли вперемежку, как карты в колоде. Валера не знает толком, на кого злится: на залётную шпану, которая внезапно появилась на их территории, или на прессинг Кощея, который, как старый коршун, уже плешь проклёвывает о крысе в Универсаме. Ханыга этот, сам знает: стукача ловить — дело тонкое, нельзя промахнуться. Особенно Валере. Он спит и видит, как встанет в один ряд с Вовкой Адисом, войдёт в стаю молодых и уважаемых, будет всей скорлупой командовать. Может, старшие на жирное дельце позовут, бабло потечёт. На кроссы хватит, девчонку в кино сводить...       Девчонку. Только мысль о ней — и кровь бурлит самогоном по венам, жжёт, щиплет, рвёт на части. Впервые Туркин так заморачивается. Раньше проще было: увидел — пригласил на танец, проводил, поцеловал. Никто не дёргался, ну разве что для приличия чуток. А эта цаца... Носом ткнула, как котёнка, сикавшего в тапки, что он с её подружкой танцевал. Лопух он, поверил, что она оттаяла, увидела в нём Валеру Туркина, а не Турбо с района. Уже губы подставил, а она — под дых, хуже арматуры по рёбрам. Говном облила. За такое по пацанским понятиям бьют и мстят: ...скину с комсорговского трона, чтоб ползла на коленях, нищей и сломленной, и всё       равно стала моей...       Турбо трясёт как в лихорадке: глаза налиты кровью, капилляры вот-вот лопнут, кулак замахивается для финального удара. Но вдруг руку выворачивают назад, тянут в сторону.       — Турбо, бля, ты его загасишь! — орёт Зима, оттаскивая сопротивляющегося Валеру. Туркин пыхтит, рвётся, но Зималетдинов держит мёртвой петлёй, хрен вырвешься.       Универсамовские отступают, давая разъездовским подобрать шапки, стереть кровь с соплями, поднять поверженного и поковылять прочь с чужой территории — хвосты поджаты, как у побитых собак.       — Я им, сукам, устрою «С добрым утром»! — ревёт Турбо, отпихивая Зиму и тут же вмазывая ему в плечо. — Хули ты меня тормозишь?!       — Убить его решил?! — огрызается Вахит в том же тоне, растирая ноющее плечо. Нервно срывает шапку, вытирает ею пот и кровь с лица, бормоча в шерсть: «Псих недобитый...»       Турбо ловит краем уха мат в свой адрес, ощетинивается волком — прыгает в лобовую, но пацаны хватают, оттаскивают подальше. Турбо вырывается, сплёвывает алую слюну — зацепили всё-таки, шелупонь какая-то. Туркин скалится под ноги, пинает снежок. Тот шлёпает точно в подъездную дверь, где только что догорела схватка. Как говорил коричневый медведь из «Союзмультфильма»: «Это ж-ж-ж, неспроста». Мотальщикам с Разъезда кто-то настучал, что двор чист.       Улица никогда не оставалась без присмотра главарей. Если авторитет со свитой отлучался надолго, старшие заступали на караул: выставляли скорлупу на посты, держали район в ежовых рукавицах, не давая стычкам выйти из-под контроля. Акция «с добрым утром» вошла в повседневность пацанской жизни, но налёты на мотальщические улицы случались редко — особенно там, где группировка крепла с каждым днём. Другие кланы шарахались от Универсама, как от чумы: уходили с разбитыми носами и сломанными костями, не рискуя лезть в волчью пасть.       Но даже самая крепкая стая уязвима: всегда найдётся миг, когда территория ослабеет. Для удара нужны точные сведения — на авось не сунешься, отлупят без пощады. Засылают казачков: те затаиваются в кустах, мёрзнут, вынюхивают, докладывают.       Здесь случай иной. Вычислить пустой двор — либо быть Вангой в спортивном костюме, либо крысой в собственных рядах. Турбо чуял стукача давно: били прицельно, исподтишка. Сначала шелуху косили по одному в подворотнях, потом добрались до суперов. Радио еле унёс ноги, удирая от соседей с цепями, — лёгкие чуть не выплюнул. Закрывать глаза на безобразие стало нельзя. Поздним вечером выцепили разъездовского. Турбо сам допрашивал. Пацан оказался хлипким: от пары зуличек маму звал, а когда блеснул ножевой клинок, выдал сквозь истерику: «В Универсаме крыса».       Да и кто, кроме своих, знал, что Кощей со свитой укатил на сходку в Челны, а старшие вернутся на район только к обеду: кто-то на дело ускакал, кто грузчиком вкалывал по ночам и отсыпался днём. Сам Туркин мотался в родное ПТУ. Воровские законы авторитетов сурово запрещали работать, но к учёбе относились сквозь пальцы: сиди за партой, если тянет, только не забывай являться на сборы и рвать в драках. Вовка Адидас всегда говаривал: «Хочешь неучем помереть? Пацаны пацанами, а кормить себя сам должен». К тому же Валера выцеливал койку в общаге — чтоб съехать из дома и вырваться из-под родительского ярма. Для этого пришлось попотеть: кому духи поднести, кому бутылку деревенского самогона всучить, а кому меховую шапку вернуть и пообещать надрать задницы обидчикам. Всё складывалось как по маслу, пока в душную курилку техникума не влетел Лампа и протараторил о незнакомых гостях.       Скорлупа сбилась полукругом, как воробьи в мороз, — плечом к плечу, глаза в пол, руки теребят синяки: содранную кожу на щеке, подбитый глаз, ноющую челюсть. Супера стоят поодаль, молча, насупившись. Зима устроился на заборе хоккейного корта, голова гудит от удара и от Турбова метания туда-сюда.       — Я чёт не вкурил: как эти гандоны на нашей улице оказались? — Турбо нервно чиркает зажигалкой, выпускает дым в небо, шагает к пацанам, впиваясь взглядом в лица. Толпа напрягается, как струна. — Сторожа где спали? — зыркает на суперов, те отводят глаза. — От гаражей досюда далековато, словить — не хер делать. Или им в тренажерку постучаться, чтоб вы, мать вашу, шевельнулись?!       Ор Турбо катится по двору, эхом отскакивая от стен, — где-то скрипит оконная рама, соседи шипят про милицию. На корте — мёртвая тишина. Только расходятся коридором, когда Туркин выдёргивает из толпы пострадавшего скорлупу. Мальчишка запрокидывает голову, чтоб кровь не хлестала в платок, уже пропитанный алым. Турбо не церемонится — толкает ближе к Зиме, пацан спотыкается о развязные шнурки, чуть не летит на лёд. Вахит подхватывает за телогрейку, рывком ставит ровно. Сосунок скулит, но держится, нос задран.       — Ну-ка, дружок, расскажи своему старшему: как тебе по морде заехали? — Турбо скалится приторно, теребя его одежду пальцами с дымящей сигаретой.       Мальчишка бурчит что-то в платок — невнятно, тихо, как сквозь сопли. У Туркина внутри кровь кипит от этого блеяния: супер встряхивает пацана ещё раз, рычит: «Громче!» Пострадавший вздрагивает, послушно повышает голос. Толпа узнаёт: его поджидали за углом, пока он мчался на корт в футбол рубиться — прогуливать урок.       — А на корте тебя кто ждал? — Турбо прохаживается перед скорлупой, впиваясь взглядом в стыдливые лица. — Вся ваша братва? Так?!       Малолетка мычит досадливо в платок. Заступается Зима:       — Турбо, ну кто из нас школу не прогуливал?       — Ни о том речь, Зима, — Турбо кидает взгляд через плечо. — С дисциплиной хреново, сечёшь? Разъезд, как у себя шарится, пока вы мячик гоняете. Вы охуели?! — орёт в толпу. — Давно фанера по башке не прилетала? Бля, на два часа отлучился — и бойня средь бела дня! Представь, чтоб такое в наше время случилось? — поворачивается к Зиме, ждёт поддержки. Вахит поддакивает:       — Нас старшие так отпиздили бы, покруче этого бедолаги.       Турбо хмыкает удовлетворённо:       — Во-во, — кивает он. — Лютые пацаны были, мы с вами по-божески. Проморгали залётных — пацан чуть глаза не лишился. — Подталкивает мальчишку к толпе, тот ковыляет к друзьям. — Лампе спасибо скажи: единственный додумался до старших добежать, а то хоронили б тебя всем двором.       Туркин ещё раз оглядывает толпу пацанов, ёжившихся то ли от мороза, то ли от страха. В растерянных, стыдливых глазах пацанов вспыхивают заискивающие искры — и это зрелище греет его изнутри, как глоток самогона в стужу. Ему нравится этот трепет: страх, переплетённый с уважением, — цель, к которой он шёл годами, рвя жилы в драках, карабкаясь, чтоб смотрели снизу вверх, а не свысока. Хоть орёт на них, ругает, но он дрался плечом к плечу, разгонял чужую шелуху, рука об руку, не прятался, не струсил. За это уважают — крепче, чем за любые понты.       — Но за косяк ответить придётся, — с ноткой сожаления говорит Турбо, поправляя сползшую набекрень шапку: от гнева и мотаний головой кудряшки обжигает холодом. — Встать в шеренгу! Не только скорлупу касается! — кидает суперам, затем оглядывается на Вахита.       Зима кивает, без слов понял. Соскакивает с забора, подходит. Валера не в обиде, просто под горячую руку друг попался. Стыдно, но пацаны не извиняются: просто даёт Зиме наказать скорлупу. Вахит довольно кивает.       В толпе кто-то кашляет, кто-то шмыгает носом, но скорлупа нехотя перестраивается в шеренгу. До Туркина долетает недовольное цоканье Марата Суворова.       — Ты чё сказать хочешь, Маратик?       — Мы не проморгали, — тихо бурчит тот.       — Чё?! — орёт Турбо над ним.        —Не проморгали, — голос Суворова крепнет, хоть ноги переминаются неуверенно. — Разъездовские на тачке прикатили, с железками вылезли. Никто б не успел. Эффект неожиданности. Я в книжке читал о таком.       Турбо передёргивает — челюсть заедает от брезгливости, секунды таращится со злой гримасой. Несправедливость режет: за такое неповиновение по малолетке с вертушки ушатывали. Спорить со старшим — табу. Мнение в жопу засунь, не высовывай.       — Эффект неожиданности, — передразнивает Туркин ядовито. — Ошибаешься, Маратик. Это стукачество банальное. Крыса в нашем братстве завелась, — громко выговаривает он, и двор замирает.       Маратик приоткрывает рот, осознавая весь ужас — глаза расширяются, как у загнанного зверя. В толпе перешёптываются, пацаны начинают косо переглядываться, кидая подозрительные взгляды. Кто-то шипит «Кто, бля?!», другой бормочет: «Не я, Турбо, клянусь!», а третий нервно тычет пальцем в сторону Маратика — паранойя ползёт, как тень по снегу.       — Поэтому время до вечера тебе, пиздюк, явиться и покаяться старшим, — Турбо цедит громко, чеканя слова, сканируя лица цепким взглядом: кто заёрзал как на иголках, кто трясётся мелкой дрожью, кто нервно теребит шнурки, а кто отворачивается в сторону. — Иначе найду сам, и тебе пиздец. Пацаны стукачество не прощают.       Тишина накрывает площадку, тяжёлая, как метель. Все замирают: пар от дыхания клубится над толпой, никто не шевелится. Крыса — хуже внезапных пацанов с цепями. Им может оказаться кто угодно, ранг не спасёт — голову открутят равным. Больнее всего, если крыса окажется лучшим другом.       Турбо обводит взглядом шеренгу в последний раз — и ловит: в глазах Радио, того самого, что еле унёс ноги от чужих, мелькает слишком быстрый поворот головы, рука в кармане сжимается в кулак. Подозрительно. Супер хмыкает про себя: «Ща разберёмся».

***

      Дома тоже ждал непорядок.       Турбо не успевает порог переступить, как погружается в знакомую кашу. Из кухни доносится материнская ругань, перемежаемая отцовскими репликами. Язык у того уже заплетается, слоги тонут в самогоне. Из туалета в коридор просовывается голова Насти. Косички растрёпаны, свисая криво, словно кто-то трепал по голове. Услышав Валерины шаги, девочка прячется, но тут же выглядывает вновь: лицо заплаканное, щёки горят от напряжения, ресницы слиплись от слёз. Сестрёнка хлюпает носом, смахивая сопли рукавом кофты.       Валера размышляет: то ли от общей смуты плачет, то ли ремень от кого-то из родителей получила. Настя пугливая — голос повысят, и она мигом в норку: Туркин не раз вытаскивал её из чулана, скомканную на старом пылесосе, или из шкафа среди своей одежды.       — Чё случилось? — спрашивает он, привалившись к косяку.       Настя всхлипывает, уже открывает рот, чтоб пожаловаться, но из кухни вываливается отец, пошатываясь, с дурманом в глазах. Старые треники еле налезли на брюхо, майка пожелтела от пота и пивных брызг, сальные кудряшки торчат вихрами, правая нога перевязана бинтом до щиколотки, а ладонь левой руки — грубым куском марли, пропитанным чем-то красноватым. Сзади материнские выкрики и звяканье посуды.       — О, какие люди! — острит отец, морщась при виде Валеры. — Чё так рано? Только семь вечера.       — А ты уже набухался, — цедит Валера в тон, внутри жжёт отвращение.       Отец багровеет, дёргает сына за кофту, тянет на себя:       — Подёрзи ещё, щенок! Где шлялся? Кулаки чесал? По наклонной пошёл, бандитом вырос? Группировкой своей позоришь меня перед хорошими людьми. Все уже знают, что сынок у меня отморозок. Я тебе покажу, тварь!       Замахивается — Валера отпрыгивает, Настя орёт как резаная. Кулак врезается в стену с хрустом. Отец матерится, ползёт в зал по стеночке, запутывается в деревянных висюльках дверной шторы, от злости срывает пару — они с треском летят на пол.       — Это твоё воспитание, Валька! — ревёт он в сторону кухни. — Из спортсмена хулигана слепила, всё спускала! Валерка, если на зону загремишь, я тебе передачки носить не буду! Понял?       Мать выскакивает из кухни разъярённая, несётся за отцом, попутно зыркая на детей.       — Поплачь мне ещё, сука дранная! Вон как отца разозлила, — орёт мать на дочь, хлеща ладонью по косяку у самой головы Насти. Девочка ревёт во весь голос, ныряя в туалет и хлопая дверью. Валентина перекидывает гнев на сына:       — Ты чё встал раскорякой? Явился, не запылился! Когда банки из гаража притащить просила, а? Всё в последнюю минуту? Вместо того чтоб матери помочь, за сестрой присмотреть — пацанов на площадке гоняешь! Опять подрался, бестолочь? — треплет его по одежде морщась. — Изгвазданный как свинья. Кто стирать будет, я опять?!       — Сам застираю! — гаркает Валера, отстраняясь, пока мать уходит в зал. — Чё опять орёте?!       Ворчание матери затихает в зале, куда заглядывает Валера. Картина удручающая: отец уже прошерстил тайнички, вытащил с балкона припрятанный самогон из деревни — тот самый, что мать берегла на Новый год. Яростные крики матери, шлепки кухонным полотенцем по жирному телу, отцовский мат и ор — попытки отобрать бутылку у Туркина-старшего заканчиваются сильным толчком: мать отлетает, ударяется бедром об угол стола. Вскрик прорезает комнату, потом — надрывный скулёж, жгущий Валере барабанные перепонки.       Он вмиг подлетает к отцу, замахиваясь кулаком, но мать повисает на нём, причитает, оттаскивает. Валера лишь небрежно толкает батю на диван — тот надрывно скрипит под его весом.       Мать уводит Валеру из зала, прикрывает тонкую дверь, бросается к холодильнику — достаёт холодное, прижимает к бедру. Теперь в квартире воет двойной женский плач. В висках у Валеры стучит отбойный молоток, в горле комом встают плохие слова. Мать шикает на Настю, винит её во всём и обещает: «Задницу сделаю красной, как у макаки».       — Чё случилось-то, блин? — недоумевает Туркин над этим плачевным цирком.       — Мало того что двояк по поведению притащила, так ещё банку малинового варенья разбила, балда! — мать повышает голос нарочно, чтоб дочь слышала. — Пол в кухне изгваздала, даже не соизволила убрать. Отец с завода пришёл, не увидел — наступил, поранился.       Теперь Валере ясно: тёмно-розовые пятна на тельняшке отца, испачканные штаны, забинтованная рука — от варенья. Хотя Туркин сомневается, что упал отец из-за разбитой банки. Скорее всего палёная алкашка с работягами в подсобке сработала.       Причитания матери о том, что к чаю теперь нечего ставить перед подругами, окончательно давят Валерино настроение. Он вспоминает подзатыльники и синяки от батиного армейского ремня — за разбитые кружки, невыбитый ковёр, двойки. Думал, родители выплеснули всю злость на нём, а к Насте будут мягче. Поэтому брал разъярённых предков на себя, и было за что. Ошибся. До сестры добрались — из-за варенья, банок которого в гараже полно, пыльные, годами не трогаемые. По малолетке Туркин вытаскивал вишнёвые или клубничные, разводил водой в компот, запивал им самогон на трубах с пацанами.       Самое страшное — Настя родилась в этом кошмаре. Не видела отца трезвым: добрым хоккеистом, подтянутым, пахнущим парфюмом, — красным от мороза, с ароматом ели, снега, дерева после тренировок. Не знает весёлого бати, что затачивал коньки Валере, шнуровал их, учил сына держаться на льду. Запах парафиновой смазки для клюшки сменился алкогольно-сигаретным душком, который заполнял комнату раньше самого отца.       А Валера помнит всё: память молодая, игривая. Подкидывает картинки детства — батя мчится по льду, ведёт шайбу, обходит защитников, чёрный диск натягивает верёвки ворот. Вот у кого была настоящая турбо-скорость, кого не поймать. Маленький Валерка стоял с открытым ртом, гордился, мечтал: войдёт на корт с пацанами, тренироваться под началом старшего Туркина, создадут династию. Но мечта растаяла, как неожиданный гол: ворвалась водка, пристрастие. Турбо считает себя везунчиком: хоть немного застал ту семью. Насте досталась иная доля, за что ему по-братски безумно обидно.       Валера шарит по карманам — звякают копейки, отложенные на сигареты. Ладно, стрельнёт у Вахита или отберёт у скорлупы, перетерпит. На замызганную клеёнку падают смятая купюра и монеты.       — Купи конфет, пряников или "Киевский" в кондитерской, — небрежно бросает он, уходя из кухни под удивлённый взгляд матери. Попутно выпускает Настю из туалета, легонько подталкивая к детской, и почти скрывается в комнате, как слышит быстрые шаги за спиной.       — Деньги откуда? — мать суёт бумажку ему под нос трясущимися руками.       — От верблюда, — плюёт Валера, захлопывая дверь и задвигая шпингалет. Мать дёргает ручку, колотит кулаками, гневно бурчит что-то. Наконец, отстаёт, шаркая тапочками вглубь квартиры.       Горло дерёт от жажды табака, тело трясётся, пока Валера лезет в старую заначку — на верхней полке, за книгой, — и достаёт пачку «Беломора». Открывает форточку, встаёт на стул, закуривает, жадно вдыхая морозный воздух Казани.       Снег с рамы слетает, Валерка ловит его ладонью — тает мгновенно, оставляя мокрый след. Никотин на миг расслабляет, но мысли о крысе и разборке лезут обратно, как тараканы.       — Нельзя дома курить, — тонкий голосок сестры режет мысли. Туркин устало вздыхает.       — Нельзя за поведение двойки хватать. Ты же девочка, — строго смотрит Валера на Настю.       Она неуклюже подходит, с его помощью забирается на подоконник, устраивается, водит пальцем по морозным узорам на стекле.       — Чё натворила?       — Смеялась на уроке, — грустно признаётся Настя. — Борька Ежов смешную историю рассказал.       — Давай договоримся, Настюха, — Валера выдыхает дым в форточку, чтоб шлейф не дошёл до сестры; выходит плохо, она морщится. — Веди себя хорошо, учись на пятёрки, стремись в пионерки — примерные, потом в комсомол... — Он на миг замолкает, размышляя, но добавляет: — ...и береги честь смолоду. А за всё плохое отвечаю я.       Настя фыркает, отворачивается, подтягивает колени, обнимает их. Делает вид, что не слышит, рисует по узорам пальцем.       — Не хочу, — упрямо говорит она вдруг, игриво улыбаясь.       — Чё значит «не хочу»? Не суп заставляю жрать. Хорошо учиться — твоя обязанность. До Нового года двойку исправишь, — Настя корчит рожицу, показывает язык. Ягоза, хоть выпари. Валера не злится — сам упрямый, как осёл, но рычаг знает.       — Иначе на каток не возьму, — тушит сигарету, пуляет в форточку. Краем глаза ловит: Настя от удивления разевает рот, потом насупливается. — С Вахитом пойдём шайбу гонять, а тебя дома оставим куковать.       Сестра возмущается про себя: щёки краснеют от злости и обиды, надувает их, ноздри трепещут. Ногами перебирает, стучит по подоконнику. Затем успокаивается, скрещивает руки на груди.       — Ладно, — сдаётся Настя. Уж больно манит лёд в новых коньках — подарок Валерки на день рождения. Немного потёртые, с чужих ног, но зато фигурные, белоснежные, как краска в палитре. Не чета Валеркиной массивной чёрной хоккейной обувке. Туркин в комиссионке взял, долго копил, мать добавила. Второклашка с осени ждала, и всё отца просила научить кататься. Старший Туркин клялся показать «ёлочку» и «пистолетик», но снег уже по колено, а обещание — пустое.       — Научи в хоккей играть! — задорно хлопает в ладоши Настя. Ух, как ей нравилось смотреть, как Валерка гонял по корту с клюшкой, метко забивая в маленькие ворота.       — В хоккей только пацаны играют, — строго отрезает Валера. — Девочкам нельзя.       — Почему девочкам нельзя? — удивлённо спрашивает Настя, широко распахнув невинные глаза.       — Девочки — хрупкие, как стекляшки, — Валера говорит с грубоватой ухмылкой. — Их на руках носят, ромашки дарят, домой провожают.       — И они не веселятся, как мальчики? — хмурится второклашка, ещё не знающая жизни за пределами песочницы.       — Ну, есть некоторые... — Валера гневно фыркает, кулак сжимается сам собой. — Которые и в драку лезут, и уважаемым пацанам хамят — не безнаказанно.       В голове всплывает Ритка с её обвинениями — комсоргша с языком острее биты. Как ни мирился, мысль о наказании торчит занозой — ковыряй, не вытащишь. Валера честен перед собой: хотел бы, как сестра, жить в мире ромашек и книжек. Не знать боли, отвержения, не прокручивать в голове: «Почему отказали?», не кусаться волком, чтоб не сожрали свои же.       В дверь стучат. Валера выныривает из мыслей, замечает: Настя слетела с подоконника, присела на его кровать — даже за закрытой дверью знает, мать отругает за лазанье. Он открывает: на пороге Валентина, перебирает кухонное полотенце. Туркин видит — виновата она, сконфужена, жаль, что на дочь руку подняла, но извиняться не будет. Никогда не извиняется.       — Настя, пойдём мыться, ванну набрала, — мягким голосом говорит она. — Ты, — показывает на Валеру. — И костюм давай, постираю.       Мать проходит в Настин уголок, шарит в шкафу, берёт одежду, уводит сестру в ванную. Та, хоть и опасаясь, бежит с игривостью — страсть как любит барахтаться в воде. Валера остаётся один на один с мыслями.       Рита... Эта девчонка вцепилась в него, словно крюк рыболовный в губу — больно, глубоко, и вытащить невозможно, не порвав себя на части. Он, вскоре — старший супер Универсама, парень с района, с кулаками и понятиями, вдруг удивляется: влюбился или крышей поехал?       Сердце как-то колотится, будто после хорошей взбучки, а в животе всё скручивается тугим узлом. Хотелось прижать её к себе, чтобы комсомольская гордость растаяла, как снег под его ладонью, целовать эти упрямые губы, пока она не сдастся.       Но вот беда — понятия не пускают. Она — комсорг, белая ворона с красным значком, а он — волк из стаи, с кровью на руках. Их миры — как две стороны реки: один берег чистый, с гимнами и пионерскими галстуками. Другой — грязный, с ножами в карманах и «добрым утром» вместо приветствия. Перейти нельзя, иначе утонешь в своём же болоте или её красные флаги тебя заклюют.       Хуже всего — её слова, что эхом отдавались в башке: «Мразь!» Ложь чистой воды, как плевок в душу! Он же не такой — просто танец пригласил, по понятиям пацанским, а она увидела в этом грязь. Больно было, словно арматурой по рёбрам прилетело.       И вот теперь внутри всё кипит — и местью тянет, хочет наказать, ударить так, чтобы она пожалела о каждом слове, согнулась под его волей, как скорлупа под кулаком. А ещё... ещё хотелось сломать барьеры, скинуть её с комсомольского трона, чтобы она упала в его мир — без значков, без запретов, просто Ритой, его Ритой. Валера не знает, но чувствует: это пожар, который сожрёт их обоих, если не погасить. А гасить не хотелось.       Турбо хмуро смотрит в окно на заснежённый двор: фонари пятнами освещают дорогу, хрустящую под ногами спешащих домой. Мороз стукнул такой — водкой греться пора. Ватагу разогнал, не хватало сопливых в качалке. Двор замер, как перед сходкой.       Взгляд цепляется за два силуэта — еле плетутся, то встанут, то шаг вперёд. Парочка тормозит в снежном блике и сливается в поцелуе. Валеру чуть не выворачивает — очухивается, ловит себя: загляделся. Крышей поехал. Всё Лисицына — в голову влезла. Пацан он или нет? Скоро старшим станет, на дела пойдёт, в сходках рубиться. А здесь раскис из-за комсомольской матрёшки. Непорядок.       От клокочущего негодования бросается к ящику стола, рыскает — натыкается на мягкую резинку. Сжимает в кулаке, подлетает к форточке, распахивает, замахивается... Но с безысходным скулежом швыряет её вглубь комнаты, а миг спустя прячет в карман штанов.       Пусть побудет у него. Турбо придумает, как швырнуть в ей лицо — чтоб она подавилась, как он её словами.

***

      Резкий смрад помойки у гаражей задевает ноздри, словно хук в челюсть — гниль, крысиный помёт, прогорклый жир из банок. Турбо плюёт под ноги. Мороз еле глушит вонь, прохожие зажимают носы, огибая свалку. Собаки гоняют крыс, для них помойка — пир. А вот ещё одну волокут: Шило, хлипкого супера, что стучит Разъезду.       Шило пришился после Турбо — сирота с кривыми зубами, мать-швея еле кормила. Валялся в ногах у Адидаса, чтоб взяли. Приняли: сигареты поровну, качалка, от Киноплёнки уберегли: Турбо руку сломал чужому, чтобы Шило вытащить живым из боя. Клялся: «Брат навек». Прошло время и сдал за гроши чужих.       Приговорённый хнычет всю дорогу, охает, цепляет за руки Турбо и Вахита — получает локтем в грудь, воздух вышибает. Заголосит — кулак в рёбра. Поскальзывается — Череп руку тянет, но Турбо взглядом прижимает: «Сам, крыса». Под пинками встаёт, сопли размазывает. Толпа молчит, топая — спортивки, петушки-шапки, пар клубится. Турбо командует: «Налево», «Шевели ногами» — голос низкий, как гул мотора, все подчиняются не пикнув.       Туркин навидался отшиваний — с кровью, без. Но крысу выжигать серьёзно: Грязь и Тяп-Ляп языки резали. Турбо в крайности не полезет — не мясник, но урок вобьёт: соседям молва дойдёт, своим неповадно будет.       У гаражей всплывает базар с Кощеем: стопки дрожали, дым от «Беломора» ел глаза.       — До мокрухи спускаться не комильфо, — закусывал стопку селёдкой Кощей, развалившись на диване в подсобке тренажёрки. — Аккуратно: улицей пугать, но войну не разводить. Ты теперь старший, Валера. Придумай.       Опозориться нельзя — пацаны смотрят, как он сам когда-то шкетом.       Загоняют Шило в угол — ржавчина, снег по колено, пацаны кольцом плотным окружают. Скорлупа на крышу — свистит. Шило дрожит: варежки потеряны, руки синие, сопли-сосульки, глаза бегают. Толпа замерла, ветер воет. Турбо шагнул, кулак белеет — внутри ярость: «Урок запомнят».       — За чё, Шило? — рык волчий.       Шило ломается — рыдает в голос, сопли рекой, ёрзает как уж на сковородке, руки тянет умоляюще: Турбо...Валер, не трогай, бес попутал! Бормочет что-то о «выхода не было» и «Разъезд обещал шею свернуть». Затем мамой клянётся, что больше не будет. На колени кидается под гробовую тишину бывших приятелей, в глаза пытается заглянуть, вымолить прощение. Ноет визгливо, слова брезгливо липнут, жалость не вызывает — только отвращение, как на дохлую крысу.       Когда растопить жалость не получается, Шило воет ошалело, снег руками загребает и пуляет в Турбо и остальным пацанам. Голосит, что матери хотел помочь, на лекарства денег нет, а чужие предложили и грех отказываться. Турбо морщится, внутри кипит: «Мамой прикрылся, стукач».       Крыса совсем смелеет от безнадёжности: Кощея матом кроет, обвиняя в поборах и что «из Универсама бомжатник делает, на деньги чушпанов живём». Последнее, что выплёвывает стукач, — «мразь последняя» в Турбо и тут же получает по зубам.       Режет эхо Ритиных слов. Кощей давит, пацаны смотрят, статус трещит. Туркин взрывается: бьёт наотмашь — хруст, кровь на снег. Супер уже не видит ни Шило, ни куда дубасит, перед глазами только ярость и злость, как тряпка красная колышется. Толпа ревёт: «Размажь гниль!» Шило корчится, хрипит: «Друзья же были...Валер...» Турбо усмехается холодно — зря вякнул.       Взгляд Вахиту — налетают толпой, как только Турбо, глубоко дыша, отходит. Пинки в рёбра, зуботычины в лицо, ботинки мнут снег с грязью. Стукач корчится, скулит, пытается закрыться руками — кровь мешается с помойной жижей, вонь усиливается.       Темнота, фонарь бликует. Громогласное «Хорош!» и пацаны расступаются, дышат тяжело, лица красные от мороза и азарта. Кто-то начинает ссать на Шило — жёлтая струя бьёт в штаны. Толпа ржёт, следует примеру: «Пей, стукач!» Унижение жжёт хуже боли.       Внутри Туркина тошнота идёт волной: друга казнил, власть взял, принципы целы. Шальная мысль о Рите лезет мухой: «Она не поймёт...не примет» — давит: «Два мира, не хер.»       Толпа ревёт, Шило скулит в луже. Турбо сплёвывает под ноги, разворачивается — уходит не оглядываясь.       Теперь знают: Турбо не шутит.

***

      Из душной качалки, пропитанной парами сигарет и алкоголя, выходит Зима. У порога замер, жадно вдыхает морозный воздух — голова туманом плывёт, тело пылает жаром, дублёнка расстёгнута, как после парилки. Снег искрится под светом фонарей, скрипит под ногами, когда Зима вразвалочку топает к одинокой фигуре на перилах корта. От силуэта тянется дымок и мерцает огонёк тлеющей сигареты.       Турбо в "старшие" возвели — Кощей стопку налил, пацаны рёвом взорвались: «Турбо! Турбо!». Даже фраза Маратика «А как же Вова?» не остудили жар: «Вовка с Афгана вернётся — там разберёмся!». Эйфория хлестала через край, поляну накрыли мигом, когда Кощей разрешил обмыть регалии в качалке.       Из коморки выволокли стол, кресло для Турбо — весь вечер там восседал. Лавки придвинули, табуретки притащили. Стол ломился простотой: хлеб чёрный, килька в томате, картошка костровая, огурцы солёные, помидоры, лечо кабачковое, пиво скорлупе (сегодня можно), «Столичная» суперам. Магнитофон загремел, тосты, байки о Валерке, косяки вспоминали. Заставляли, как скорлупу под счёт подтягиваться и штангу поднимать, кулачный бой на ринге провели, чтобы мастер-класс малолеткам показал. Традиция пацанская: через огонь, воду, медные трубы — чтоб коллектив за тобой шёл.       Гулянка растянулась: гитара в руках, песни рвали глотки, скорлупу разогнали — не для малых пошлость. В кутерьме старшего потеряли, Зиму на разведку послали.       — Чё, как воробышек на жёрдочке ютишься? — Вахит закрывает от ветра горящую спичку, поджигает сигарету. — Поссать вышел и потерялся.       Турбо лишь хмыкает, взгляд упирает в один из домов. Поздний вечер, окна льют тёплый свет — где шторы сомкнуты, где силуэты мечутся в уюте. Новости гремят у кого-то, ребёнок хнычет за стенкой. Подъездная дверь скрипит — мужик с собакой вываливается на мороз. Турбо затягивается медленно, яд никотина в лёгкие впуская, мысли вязнут в дыму.       То окно — заветное — давно занавесками задёрнуто, но свет сочится, маня. Видел мельком её жизнь: девчонка по комнате снуёт, губы шевелит — лозунги, поди, зубрит наизусть, чтоб на собрании без сбоя чеканить. Шагнула к окну, замерла — и Турбо грезил: глядела на него, прежде чем шторой хлопнуть, жизнь свою от супера запереть.       — Пацаны идейку кинули, — Вахит расчищает перекладину от снега, присаживается рядом с другом. — К Маруське на вечерок зайти, она не прочь хором, — усмехается, толкнув локтем Турбо в бок. — Тебе как старшому — право первой ночи.       Вместо искры интереса в глазах Турбо кривится, пепел в снег стряхнул. Вахит вздыхает. Слепым надо быть, чтобы не просечь, гложет друга что-то. Зима понял давно — из-за кого Валерка в дела группировки уходит с головой, авторитет качая. Сразу догадался, кто зазноба у друга, когда тот к Вахиту домой по всякой фигне заходил. Ей-богу, как к девчонке таскался, только чтобы с соседкой пересечься. Не укрылось и то, как взглядом комсорга провожает.       — Цену себе набивает. Подкатишь ещё раз — сдаться, — бросает Вахит, зная, что поддержка не срабатывает, но молчать нельзя.       — Не пара, говорит. «Я с комсомолом, ты с универсамом. Боремся за разное», — цитирует Турбо Лисицыну и обречённо выдыхает дым, затягивается глубже. — Ну права, чё, права. Но, сука, из головы не выходит.       — У подъезда чаще карауль, — Вахит на друга глянул, — а то не забудешь.       Шутка пролетает мимо. Турбо бурчит:       — Чё она такая «ненормальная», а?       Вахит затихает, не спорит, не встревает — слушает откровения друга. Туркин редко душу выворачивает: всё в себе держит, чтоб не спёрли. Броня у него — мама не горюй, в кучерявой башке мысли — только гадать. Вспыльчивый чёрт, но отходчивый.       Язык у Валеры только под сорокаградусной развязывается. Пьёт редко: в группировке сухой закон чтит — скорлупу пасёт строго: подшофе застанет, взбучку устроит, хромают пацаны потом. Плюс батин пример — вечно пьяный, ликёро-водочным амбре. Турбо при виде бутылки чуть ли не рвёт.       Сам Валера всегда готов Вахита выслушать, советы дать, поддержать и пошутить, чтобы не куксился. Но самому душу вывернуть — увольте, сдохну, но слово не вымолвлю. А когда лампочка перегорает и поблизости оказывается бутылка — жди разрыв платины. Обдаст так — пожалеешь, что рядом оказался. Но Вахит не жалеет: друг всё-таки.       — Почему нельзя быть как все девчонки? На хуя тебе комсоргом становиться? Чтоб не вздохнуть, не пёрнуть? — Турбо фыркает, гневно стряхивает пепел. — Да ещё и батя-мент.       — Бати нет уже, — грустно говорит Вахит и тихо добавляет на автомате, — Царство ему небесное.       — Знал его? — этот вопрос интересует Турбо ещё с момента похорон мента.       Вахит мнётся, взгляд в сторону уводит. Пальцем снег на перекладине ковыряет, до облупленной краски добираясь. Поникнув, полностью от Валеры отвернувшись, пару раз воздух набирает — слова подыскивает, но горло сжимает, не даёт.       — Он адвоката толкового сыскал, чтоб мой батёк на пожизненный не лёг. Мамку выручал: то на дачу свезёт, то из гаража хабар притащит. Гвозди меня забивать научил, — на миг лицо Вахита теплеет улыбкой, глаза печалью темнеют. — Как-то затрещину поставил мне за курево, лекцию загнал — мама не горюй! Про смолу в лёгких, тубик... — замолкает, на сигарету в пальцах косится странно, швыряет в снег. — Хороший мужик был. Тебя бы не одобрил.       — А я о чём? — пыхтит Турбо, злобно снежок комкает, прицельно швыряет в хоккейные ворота. — Не могу с комсоргом ходить. Статус не велит. Пацаны зачморят: «Под комсомол прогнулся, стукач!» — от последнего слова Турбо передёргивает. — Хер отмоешься. Зря уважение годами качал? На побегушках вкалывал, грязь жрал, Вахит? Зря рожи под кулаки старших подставляли, говно глотали — чтоб из-за одной пизды всё похерить? — Туркин смотрит в холодное тёмное небо, натужно скуля. — Почему Лисицына, хрен поймёшь, блять! Вон Алинка или Смирнова — простые, как три копейки.       — Получается, дело только в том, что Рита комсорг?       — Ясен хуй, Вахит! Была бы простой комсомолкой, давно бы вместе ходили, а она…— он запнулся, плюнул на снег и запульнул куда-то вдаль окурок. — Засела внутри, не вытравишь. Не смотрю уже на неё, на других пытаюсь заглядываться — всё равно Лисицына в башке. Чё делать, хрен просышь?       — Дела, брат, — Вахит в знак поддержки хлопает Валеру по плечу. — Как другу скажу: не для неё твоя роза цвела.       Смеются они громко, от души — хохот эхом по корту катится. Они сваливаются в снег, когда Турбо Зиму в бок толкает, а тот шутливо в ответ локтем саднит, оба шатаются как пьяные медведи, хрюкая и давясь от угара. Отряхиваются, всё ещё посмеиваясь, переглядываясь искрами в глазах, — но вдруг Турбо становится серьёзным, словно молния в башке сверкнула. Пальцем по подбородку, стучит задумчиво и спрашивает:       — Не помнишь, из комсомола за драку отшивают?