Там, где празднуют рассвет

«Полететь бы за леса-горы,

Полететь бы за горы-леса,

Где с хрустальным звоном небеса

Празднуют рассвет»

♫ Пикник – Побежать бы за леса-горы

Смерть — это покой и забвение. В ней нет ни печали, ни горя, ни боли, ни слез, лишь бесконечная умиротворенная пустота, мудрая, как сами морские глубины, и тихая, как сон без сновидений. Это было то, что Черити усвоила о смерти. Так о ней говорила мама, и, видя последние муки и агонию не раз за свою бытность лекаря, дочь решила, что та была права. Смерть — это избавление и дар, по крайней мере, для тех, кого измучила и истощила жизнь. Не далекие берега, о которых рассказывал Гэндальф. Пустота. Только эти знания и дали Черити понимание, что она не умерла. Ее терзали боль, привкус пепла и крови на сухом, шершавом языке, чудовищные видения на глубине ее мечущегося разума и выкручивающий внутренности страх, что так теперь будет всегда. Ничего общего с обетованными покоем и тишиной. Она мучилась так, как страдает зверь, живьем брошенный в печь. Порой боль немного отступала, она пыталась открыть глаза, но веки были такими тяжелыми, а цепкие лапы дурмана столь сильными, что раз за разом Черити терпела поражение даже в таком простом деле. Она ощущала воду на своих губах, но не могла выпить ни капли, только смочить рот, и это злило, но тело не слушалось ее: ни руки, ни ноги, как у спиленного дерева, ободранного до последней ветки. Когда, спустя вечность борьбы с собой, она все же смогла разлепить веки, увидела лишь чей-то смутный силуэт, застывший рядом. Черити понимала, что это не Фродо и не Сэм, как ни чаяла она их увидеть, но все равно попыталась дотянуться до этой тени. — Прошу тебя, лучше не шевелиться. Незнакомый голос словно проделал в голове борозду своим звучанием, и Черити снова провалилась в свои кошмары. Она видела мрак, разрываемый потоками лавы, черные земли Мордора, слышала крик Фродо, от которого внутри все переворачивалось и сжималось, чувствовала острые клыки Голлума, словно они и сейчас продолжали рвать ее плоть. Если это и есть смерть, умирать действительно очень страшно. Даже так — последним ее желанием оставалось увидеть Фродо и узнать, что он в безопасности. Если и этого нельзя — хотя бы убедиться, что с ним не происходит ничего подобного. Но, похоже, она просила слишком много. Возможно, она просыпалась и опять теряла даже ниточку связи с реальностью не один раз, но воспоминаний об этом не осталось. Следующим, что Черити помнила, уже был момент, когда она смогла увидеть того, чье присутствие ощущала. Перед ней предстал человек, мужчина, с недлинной темной бородой и аккуратно забранными волосами, одетый в светлую широкую рубаху с закатанными рукавами. Она попыталась заговорить, но горло только сжалось, а с губ не сорвалось ни звука, кроме короткого выдоха. — Госпожа Доттем. Черити, — произнес незнакомец, склоняясь над ней. — Ты пока не можешь говорить, не старайся это делать, станет только хуже. Черити широко распахнула глаза, едва до нее дошел смысл его слов. Не может говорить? Немота раньше не пугала ее так, как слепота или глухота, но сейчас, когда у нее были десятки вопросов, это показалось настоящим проклятьем. Она стала бессильно озираться, но увидела лишь серый каменный потолок и резной угол небольшого деревянного стола у кровати. Кто из них, будучи в Мордоре, вообще помнил, каково лежать на кровати? Мужчина осторожно, как берут в руки загнанную в угол птицу, тронул ее плечо. — Меня зовут Гестор. Я лекарь. Ты находишься в Минас Тирите в Палатах Врачевания. Где-где она находится? Черити в изумленном ужасе посмотрела на него. Ее разум не настолько помутился, чтобы не понимать, как далеко Минас Тирит от мест, которые она помнила последними. Огненная Гора в Мордоре, их точка назначения и цель, куда они сначала шли, потом вообще ползли, хотя больше всего на свете мечтали оказаться где угодно еще, лишь бы не там. Черити снова попыталась издать хоть звук, но получился лишь хрип. Гестор покачал головой. — Прошу, у тебя отек от ранения. Дай своему телу время, все самое страшное позади, нам удалось тебя спасти. Не делай наши труды напрасными. И тут она вспомнила. Зубы Голлума не были лишь частью терзавших ее кошмаров, это произошло наяву. Теплая кровь, пропитавшая одежду на груди, жгучая боль. Тварь едва не задушила ее и прокусила ей горло в борьбе в Расщелине Ородруина. Черити попыталась дотронуться до своей шеи, но уронила тяжелую руку на покрывало, сумев лишь подтянуть ее к солнечному сплетению. Она снова посмотрела на Гестора, и тот, верно истолковав ее взгляд, продолжил: — Сюда со склонов Орудруина тебя доставил один из Великих Орлов, Менельдор. Позволю себе коротко поделиться: не доводилось ни мне, ни отцу моему, ни деду видеть этих восхитительных существ воочию. Сразу позвали Смотрителя Палат Врачевания, и тот сперва решил, что ты мертва, но Менельдор возразил — он чувствовал биение твоего сердца, пока нес тебя. Он также передал послание от Митрандира: спасти тебя любой ценой, а иначе все наши таланты не стоят ни песен, ни легенд, что о них сложены. Черити вздрогнула, и даже боль, сковавшая тело в этот миг, не смогла остановить ее от попытки встать. Перед глазами померкло, и она с трудом вновь сумела различить перед собой обеспокоенное лицо Гестора. Митрандир? Он сказал «Митрандир»? Должно быть, она ослышалась, ведь Гэндальф погиб, упал во мрак катакомб Мории. Сейчас эти события казались невероятно далекими, но горе и по сей день оставалось сильным. — Напрасно я начал такой долгий рассказ, Черити. Ты еще слаба, тебе нужно отдыхать. С трудом стащив руку со своей груди, Черити на ощупь нашла его пальцы и сжала их настолько, насколько смогла, умоляя продолжать. Гестор опустил взгляд и вздохнул. — Полагаю, тебя мучают вопросы о судьбах Фродо Бэггинса и Сэмуайза Гэмджи. Менельдор передал нам благую весть о том, что Кольцо Власти было уничтожено, а Саурон повержен. Он и его собратья отправились к склонам Орудруина, чтобы спасти Хранителя Кольца и его спутников. Втроем вас доставили на Кормалленское поле в Итилиэне. Ты была тяжело ранена, и Митрандир принял решение отправить тебя в Минас Тирит, попросив о помощи самого быстрого из Орлов — Менельдора. К сожалению, дальнейшая судьба твоих друзей мне неведома, больше никаких вестей с Кормаллена не приходило. Мы тоже мало что знаем о тех воинах, что отправились на смерть в битве у Черных Врат. Горе потерь после отгремевших сражений сковало Минас Тирит, несмотря на весть о победе. Лекарь замолчал и посмотрел на Черити, у которой в груди дрожало так сильно, что, казалось, ребра ломались друг об друга. Фродо и Сэм живы, в безопасности? Или выжила только она, и по этой причине Гэндальф отослал ее сюда? Стал бы Менельдор сообщать о том, что они погибли? Да и знал ли он сам хоть что-то, если нес только ее, чувствуя слабое биение ее угасающей жизни? Радость от новости, что Гэндальф, которого они и не надеялись больше когда-либо увидеть, вернулся, померкла, и Черити накрыла волна отчаяния. Она продолжала смотреть на Гестора, но тот только покачал головой: — Я честен с тобой, Черити. Все слова, что прозвучали в тот день от Менельдора, я пересказал тебе в точности. Это было семь дней назад. Семь дней? Она пролежала здесь в беспамятстве целую неделю, и неизвестно, что могло случиться за это время. Их путь явно дал понять, что порой и три дня могут сойти за вечность. Черити снова попыталась встать, хотя на деле только едва сдвинулась к краю кровати, пусть и приложила к этому все усилия. Гестор придержал ее за плечи, потом взял со стола пиалу, и она мгновенно узнала смесь сонных трав по запаху. Лекарь явно подготовился к этому разговору с ней. Она мотнула головой, вызвав острую боль в шее, но Гестор все же изловчился, заставив ее выпить теплый отвар. В ней сил было не больше, чем в воробье. И ощущала себя она такой же беспомощной и маленькой. У птиц хотя бы есть возможность улететь, если у них не сломаны крылья. Черити казалось, что сломана она вся. Тело налилось тяжестью, и темнота без единого проблеска света вновь поглотила разум. В следующий раз Черити распахнула глаза, услышав голоса. Один принадлежал Гестору, а второй… Быть этого не может! — Дайте мне ее увидеть! — Она еще слишком слаба. — Прошу вас! Хоть несколько минут. Пустите же меня! Она с трудом приподнялась на локтях и тут же повалилась назад, насилу заставив себя хотя бы взобраться повыше на подушке, упираясь спиной в изголовье. Дверь комнаты отворилась, и на пороге Черити увидела Мериадока Брендибака. Тот казался выше ростом, чем она помнила; лицо его, осунувшееся и возмужавшее, покрывали не до конца зажившие ссадины. Правая рука висела вдоль тела плетью и выглядела словно тяжелее левой, так что он даже чуть заваливался на этот бок при ходьбе. «Мерри», — произнесла Черити одними губами. Мерри уже подошел к кровати и опустился на колени, схватив ее за руку. — Черити! — выдохнул он, улыбаясь. — Не чаял тебя увидеть, как хорошо, что ты жива! Встретить кого-то из членов Братства, спустя столько недель мучительного пути после его раскола, было равносильно воссоединению с кем-то родным после десятилетней разлуки. В этот момент Черити почувствовала, что никто в этом огромном городе не сможет понять ее лучше, чем Мерри, ведь они когда-то, пусть и недолго, оказались объединены одной целью, за которую и на смерть бы пошли. И это было не уничтожение Кольца. Это была защита Фродо. Мерри — часть той его жизни, о которой Черити знала лишь по рассказам об уютном, светлом и беззаботном Шире. — Мерри, — выдавила она, почувствовав колкую боль в гортани. У нее все же получилось произнести его имя хотя бы хриплым, скрипучим шепотом. — Я знаю, — улыбка на его лице померкла, и Мерри сжал ее руку в ладонях, потом поднес ее к своему лбу, опуская голову. Его горячая кожа была покрыта испариной. — Тоже мучаюсь неизвестностью насчет судьбы Пиппина. И Фродо, и Сэма. Пока никаких новостей. И к тебе я еле прорвался. За его спиной и правда стоял Гестор, но попыток приблизиться не делал и держался на почтительном расстоянии, давая им время. Черити моргнула, чувствуя, как жжет сухие, воспаленные глаза. Мерри посмотрел на нее. — Пиппин ушел к Мораннону с воинами под предводительством Арагорна, — пояснил он. — Победа, конечно, это хорошо, но что с этим дуралеем? Он знал, что у Черити нет ответа на этот вопрос, и не ждал его, но она понимала, почему он задал его вслух. Если говорить об этом, особенно с тем, кто способен понять весь ужас этой неизвестности, ощущение собственного безумия отступало хотя бы на мгновение. А она ведь даже говорить не могла. Мерри снова улыбнулся, но его улыбка была горькой, а глаза блестели от непролитых слез. — Фродо все же уничтожил Его. Как бы я хотел увидеться с ним. Жаль, что ты не можешь рассказать мне о вашем пути, Черити… — его голос почти совсем затих на этих словах. Увидев ее попытки снова начать говорить, Гестор не выдержал и вмешался, не сходя со своего места у приоткрытой двери: — Прошу, не разговаривай. Сделаешь только хуже. Если восстановление пойдет хорошо, скоро сможешь шептать. Твой голос вернется, подожди немного. Черити не взглянула на него, продолжая смотреть на Мерри, который по-прежнему держал ее за руку. Она прикрыла глаза и бессильно покачала головой. — Мне тоже очень жаль, — понял ее без слов Мерри, снова сжав ее пальцы. — Я еще зайду, как только появится возможность. Отпускать его не хотелось; руке стало холодно без этого дружеского прикосновения, в котором сплетались их сожаления, надежды и горе пережитого. Черити понимала, что Мерри прошел через свою долю ужасов и несчастий. Война никого не оставила прежним, и она едва могла теперь разглядеть в нем того весельчака, которого встретила в Ривенделле. Он ушел, и Черити долго смотрела на закрывшуюся дверь, утопая в своих мыслях, как в смоле. Фродо не уничтожал Кольцо. Сам, по крайней мере. В Роковой Расщелине его постигла участь Исильдура, и он нарек Кольцо своим. Черити не знала, какого исхода ожидала от их пути, кроме смерти. В какой-то момент все трое перестали об этом думать, лишь бы пробраться так далеко, насколько позволят силы. Клятва, что Фродо себе дал, вела его вперед, и его целью было если не исполнить миссию, то умереть, пытаясь. И Сэм, и Черити следовали за ним с такими же мыслями. Безумный взгляд Фродо, в котором не осталось совершенно ничего от его прежних глаз, — она до сих пор видела его, стоило сомкнуть веки. Если бы Голлум не напал на него, чем все могло бы обернуться? Она пыталась помешать, боясь, что они оба упадут в негасимое пламя расщелины, и дальнейшие события превратились для нее в набор хаотичных картинок, но одно Черити помнила абсолютно ясно. Кто-то невидимый оттащил от нее Голлума, когда тварь вгрызлась ей в горло. Фродо даже под влиянием Кольца, надев Его, назвав себя Его хозяином, пытался ее защитить? Последним ее воспоминанием было его склоненное над ней лицо, изнуренное, потерявшее все краски, со светлыми дорожками от слез на щеках, что стерли следы пепла с его кожи, и ясные, несмотря ни на что, глаза. Тень оставила Фродо в тот момент, прекратив наконец истязать его душу и разум, или Черити хотелось так думать. Ранее, у подножия Ородруина, он был едва жив. Если бы ей как лекарю принесли кого-то в том состоянии, в каком находился он в конце их пути, она ответила бы, что это агония и надежды на исцеление нет. Посоветовала бы родным проститься и успеть сказать то, что всегда хотели, но не находили нужного момента. Она вот не сказала. Стоило. Хотелось плакать, но рыдания стояли где-то глубоко внутри тяжелым, мрачным и колючим морем, и Черити не проронила ни слезы, свернувшись на кровати и считая шершавые светлые камни в стене напротив своего лица. Потянулись вереницей дни, в которые ей казалось, что онемела не она, а весь мир, сузившийся до комнаты, где ей приходилось коротать время. Слабость не позволяла встать, муки неизвестности — нормально заснуть, а не провалиться в темноту от выматывающего ужаса. Только Мерри, верный своему обещанию, приходил к ней каждый вечер. Они зажигали свечу, Черити брала из его рук перо, которое тот заботливо окунал перед этим в чернила, и писала коротко ответы на его вопросы или задавала свои. Мерри рассказывал ей об их с Пиппином судьбе в этой войне: о чудесном возвращении Гэндальфа, которого никто уже не чаял увидеть в пределах этого мира, о захвате Изенгарда, об осаде Минас Тирита, о павшем в битве короле Рохана Теодене и храброй его племяннице Эовин, с которой они убили Короля-чародея Ангмара, после чего правая рука Мерри до сих пор болела и казалась ему неподъемной. На третий такой вечер Черити уже смогла не только писать, но и шептать. Гестор неустанно делал ей перевязки с ацеласом, поил ее отварами и микстурами, часть которых вызывала в ней пусть блеклый, но интерес из-за незнакомых запахов и вкусов. Новостей по-прежнему не было, и это сводило их с Мерри с ума. Леди Эовин, которую тот нередко упоминал в своих рассказах, тоже находилась в Палатах Врачевания, медленно оправляясь от ранений. Черити хотела с ней познакомиться, насколько только могла чего-то хотеть в своем состоянии. Тело ее шло на поправку, вопреки всему, но внутри она продолжала сгорать заживо, не зная ничего о Фродо и Сэме. — Куда ты? — встрепенулся Мерри, когда на третий вечер Черити, отложив бумагу и перо, сбросила с себя покрывало и села на краю кровати, несмотря на головокружение. — Я должна встать, — прошептала она, ища опору, и Мерри сразу подал ей левую руку. Вцепившись в его предплечье, Черити добавила: — Хотя бы к двери. Отведи меня. Она опустила ноги на каменный пол и поднялась. Мерри поддержал ее, когда она пошатнулась. — Позвать Гестора? — спросил он. Черити упрямо покачала головой, сжав зубы. Ступни словно кололо мелкими иголками, но она знала, что это лишь от долгого времени в постели после того изнурительного пути, что они проделали. Нужно только расходиться, она физически больше не могла лежать и видеть лишь стены этой проклятой комнаты. Голова кружилась, подступала тошнота, но Черити, опираясь на Мерри, все же медленно дошла до двери. Превозмогая слабость и вернувшееся ощущение удушья, она дотянулась и распахнула ее, впуская в комнату прохладу весеннего вечера. В ноздри ударил запах цветущих деревьев. За пределами ее комнаты находилась узкая галерея с тонкими белыми колоннами, за которой простирался сад, темный и тихий в это позднее время. Вцепившись свободной рукой в откос, Черити опустила голову, стараясь дышать полной грудью, чтобы переждать приступ дурноты. Гестор проветривал ее комнату так часто, как позволяли его представления о простудах, которые легко могли убить ее, по его мнению. Черити не помнила периода в своей жизни, когда она столько времени находилась в замкнутом пространстве. Проведя годы с самого рождения в лесу, она и помыслить не могла, что окажется в такой клетке. Продолжавший поддерживать ее под руку Мерри обеспокоенно спросил: — Ты в порядке? Отвести тебя назад? После смрада и дыма Мордора воздух Минас Тирита показался слишком легким, прозрачным и даже сладким, а ночной пейзаж — до рези в глазах цветным. Черити осторожно убрала ладонь с предплечья Мерри и медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к каменной кладке проема. Она смотрела на темные деревья, на край неба с мерцающими точками звезд, что виднелся за крышей галереи, и впервые за все проведенное здесь время к ней пришло осознание, что она действительно выжила. Могла чувствовать легкий ветер на своей коже, могла дышать, могла ходить, пусть всего лишь от кровати до двери, однако ничего не знала о судьбе того, ради кого хотела бы теперь жить. Мысли о Фродо в этот момент показались ей невыносимыми, и Черити подтянула колени к груди, вцепившись в них обеими руками, словно это способно было удержать ее от падения в эту черную бездну отчаяния. Мерри присел напротив, взял ее за плечи. — Вести придут, Черити. Нужно держаться. Ради них, — сказал он, словно прочитав ее мысли. Заглянув в его глаза, она поняла, что и сам он думал о том же, и это подарило ему такую проницательность, обычно ему не свойственную. Умереть за кого-то нехитрое дело. Идти следом или рядом — тоже. Как бы ни становилось тяжело, ты действуешь, и это придает тебе сил. Сейчас же они совершенно ничего не могли сделать ради тех, кто был им дорог, только ждать, сцепив зубы, надеясь каждый день на ветер, что принесет известия, какими бы они ни были. Сквозняк задул свечу в комнате, утопив ее в чернильном мраке, но ни Черити, ни Мерри не пошевелились. Они молча сидели в темноте у порога, погруженные в свои мысли, и лишь звуки дыхания и тепло, что они смутно ощущали друг от друга, берегли их от сокрушительного чувства, что за пределами этой крепости находился не спасенный мир, а пропасть. В ту ночь Черити приняла решение, что больше не может позволить себе сидеть и ждать вестей с других берегов Андуина. Минас Тирит знал, что уничтожение Кольца и битва при Моранноне принесла свободным народам Средиземья победу, но ее волновали лишь судьбы Фродо и Сэма. Единственным, что отделяло ее от Кормалленского поля, кроме расстояния, оставалось ее слабое тело, и в ее власти было это изменить. На следующее утро, когда Гестор принес снадобья, Черити еще раз подробно расспросила его о составе каждого. Тогда же она узнала, что своим спасением обязана не только лекарям Минас Тирита, но в большей степени Арагорну, который при помощи ацеласа исцелил смертельно раненых после битвы Мерри и Эовин. Врачеватели здесь до этого и не подозревали о свойствах королевского листа, так что Черити вероятнее всего погибла бы в первые же сутки, если бы знахарка Иорет по приказу Арагорна, данному еще до его отбытия, не собрала весь ацелас из запасов жителей, которые здесь использовали его разве что от головной боли. Это была одна из причин, по которой ее, вероятно, и отправили в последней надежде в Минас Тирит. — Мне нужны порошок коры ивы, корень розмарина и листья лебетрона, — перечислила она шепотом, принюхиваясь к отвару Гестора. — Лебетрон можно добавить в этот настой, у него кроветворные свойства. Розмарин — в бульон на вечер. Порошок принесите сюда, пожалуйста. Гестор внимательно выслушал ее и кивнул. — Все это у нас есть. Что-то еще? Черити покачала головой, вспоминая свою сумку с остатками трав, разорванную орками в башне Кирит Унгола. И она намеренно бросила ее им, не придумав иного, чтобы их отвлечь. Ей нечем было унять боль Фродо и хоть как-то оградить его от муки в конце пути. Оставалось только молча глотать злые слезы, когда он в который раз потерял сознание у нее на руках в последний их привал перед подъемом на Ородруин. — Что-то еще? — повторил Гестор свой вопрос, когда Черити не ответила. — Да, — шепнула она. — Мои вещи… Осталось ли что-нибудь? Лекарь кивнул. — Я все принесу. — Спасибо. Он уже собрался уходить, когда Черити остановила его, взяв за рукав и почти беззвучно проговорив: — И найдите мне посох. Любая палка подойдет. — Черити, я бы не рекомендовал ходить, пока… — Если не дадите, я сама его найду, — перебила она. Ответом ей был только вздох, но она восприняла его как согласие и не ошиблась. Вместе с обедом Гестор принес ей лекарства, о которых она просила, недлинную палку под ее рост и аккуратно сложенную ткань, развернув которую, Черити замерла. Внутри лежали ее кулон из смолы на испачканной в крови тесьме, ножны с маминым кинжалом и маленькая кожаная сумка с дарами Галадриэли. Не хватало только бабушкиной карты, вероятнее всего утерянной в борьбе в Огненной Расщелине. Какое-то время она просто сидела, глядя на эти сокровища, потом тронула кончиком пальца цветок эланора — такой же, каким он был в ту ночь, когда Фродо подарил ей его в Лориэне. Достав подаренный Владычицей мешочек с остатками вечерней примулы, Черити вжалась в него носом и вдыхала запах, пока не запершило израненное горло и не закружилась голова. Она не могла смотреть на еду и почти ничего не ела, но решимость во что бы то ни стало окрепнуть изменила и это. Раны и состояние не позволяли ей принимать твердую пищу, но она попросила немного отварных овощей и мяса, тщательно размяла и съела все. Гестор, если и удивился, виду не подал. Ходить с посохом было легче. Не постоянно же просить Мерри поддерживать ее, к тому же Черити привыкла справляться со своими недугами сама. Она шагала по комнате, считая камни на полу, отдыхала какое-то время и вставала снова. Платье, что на нее надели взамен ее изорванной одежды, было слишком длинным и болталось на ней, как простыня. Это мешало, так что Черити отрезала край подола и повязала его на талии. Весь вечер она просидела, привалившись к стене и распутывая сбитые в ком волосы, пока не устали руки. После — просто лежала, сжав в ладони кулон, который не могла надеть на шею из-за повязок. На следующий день она вышла в сад. Палаты Врачевания находились на шестом ярусе Минас Тирита, в юго-восточной его части. Высоту Черити не любила, но со стены открывался вид на земли за Андуином, и она смотрела вдаль, пока не заслезились от ветра глаза. Тогда она медленно добрела до цветущего мелкими бледно-голубыми цветами дерева, названия которого не знала, и скрылась в его тени от жаркого весеннего солнца. С этого места она по-прежнему видела часть далеких земель, куда стремилось все ее естество, но за изгибом стены ветер был не таким сильным, к тому же это пристанище выглядело уединенным. После изрытой, испепеленной земли Горгорота открытые, просторные места казались опасными и зловещими даже при свете дня. Вся окружавшая ее действительность была слишком яркой, слишком цветной, слишком свежей. Она не могла надышаться воздухом, при этом ощущая себя так, словно ее вырыли из могилы, в которой она уже смирилась со смертью. Черити просидела в своем убежище совсем недолго, прежде чем увидела молодую светловолосую женщину. Она неспешно шла вдоль края стены, совсем не тронутая высотой пропасти, что за ним скрывалась. Ее лицо было красивым, но печальным, почти отсутствующим. Что-то в ее поступи показалось Черити знакомым — так же, слегка заваливаясь набок, ходил Мерри. Леди Эовин, а это была именно она, повернула голову и, заметив Черити, остановилась. Ветер бросал золотистые пряди волос на ее лицо, но она не убирала их, замерев с опущенными вдоль тела руками. Спустя несколько мгновений, Эовин все же подошла ближе, и Черити, опираясь на свою палку, поднялась на ноги, чтобы поприветствовать ее. — Госпожа. — Она хотела поклониться, как подобает, но Эовин жестом остановила ее. — Прошу, — сказала она, — это излишне. В таких местах, как это, не бывает господ. В ее голосе звучала та же отстраненная печаль, что бросала незаметную глазу, но читаемую сердцем тень на ее лицо. — Черити? Черити Доттем, верно? — спросила Эовин. — Мерри говорил о тебе. — Да. Я тоже наслышана от него о вас и вашей доблести в битве на Пеленнорских полях.  — Несмотря на то, что Черити говорила шепотом под шелест ветра, Эовин понимала все и ничего не переспрашивала. — Как же мне обращаться к вам? — Эовин. Это мое имя. Его достаточно. И доблесть моя меркнет перед лицом тех испытаний, что выпали на твою долю. Ты ведь сопровождала Хранителя Кольца в Мордор? Черити кивнула и отвела взгляд от ее лица, вновь посмотрев на простиравшуюся за стенами восточную долину. — Вовсе не доблесть привела меня на этот путь, — ответила она. — Я не храбрее любого представителя своего народа. Эовин тоже обернулась к краю; бледные ее губы дрогнули. — Сердце женщины болит и горюет одинаково по тому, кто ей дорог, неважно, к какому народу она принадлежит. Ее проницательность и то, как спокойно она говорила о таких вещах, заставили Черити обхватить себя руками, как на стылом ветру, и даже палка не помешала ей это сделать. Свидетельства ее чувств к Фродо, корней которых уже было и не найти в ее сердце, так глубоко они проросли в само естество, остались в тенях Мордора: непролитыми слезами, шепотом, переплетенными пальцами и отчаянием перед неминуемой смертью. Так их обеих, глядящих в незримую даль, застал человек, тихо сошедший в сад с опоясывающей комнаты галереи. Услышав шаги, Черити обернулась и застыла в изумлении. Как призрак из прошлого, перед ней предстал второй сын наместника Гондора. — Капитан Фарамир? — с трудом произнесла она. — Черити Доттем, — тот учтиво склонил голову в знак приветствия. — Сложно выразить, как я счастлив видеть тебя вновь. Не думал, что такой шанс будет предоставлен нам судьбой. Когда мы расставались с тобой и твоими спутниками, миссия ваша вела вас на смерть, да и меня ждала своя участь. Впервые за все это время слезы, что таились морской пучиной внутри Черити, сдавили ее горло. Фарамир был последним теплым воспоминанием, прежде чем их путь окончательно превратился в сущий кошмар. Он проявил доброту и понимание к Фродо, а к ней самой относился с почтением, достойным знатной девы. После боя с южанами Фарамир низко поклонился ей, назвав ее целительский дар спасением в эти смутные времена. А теперь она стояла перед ним в наспех подвязанном платье, не имея голоса, кроме шепота, и не зная ничего о тех, с кем шла, по его словам, на смерть. Возможно, судьба, шансу от которой он был так рад, оказалась настолько жестока к ней, что не подарила гибель вместе с Фродо, если тот мертв. Фарамир склонился к ней, положив руки ей на плечи, как в тот день, когда они простились в лесу за водопадами Итилиэна. Словно в прошлой жизни. — Я помню слова, которые я сказал Фродо перед нашим расставанием. Я надеялся, что все вы вернетесь живыми из смертного мрака, и, когда мы свидимся, поведаем друг другу о минувших невзгодах с улыбкой под светом солнца, — сказал он. — Я верю, что этот день грядет. Мы исцелимся от ран, воссоединимся и вспомним все, через что прошел каждый из нас. Черити посмотрела ему в глаза, слыша лишь стук собственного сердца. Она нашла в себе силы только кивнуть, и Фарамир, выпрямившись, подал руку Эовин, чтобы та могла опереться. Он смотрел на нее с теплом и благоговейной заботой, как на великую драгоценность или далекую звезду. Шум ветра стал глухим и гулким, словно Черити погрузилась под воду. Опомнилась она, когда перед ней вырос Гестор с укоризненными словами, что не обнаружил ее в покоях и искал по всему саду. Он отвел ее назад в комнату, где она легла на кровать, повернулась к стене и провалилась в темноту забытья, так и сжимая в руках палку, с которой ходила. Ее разбудила тихая песня. Из узкого провала окна под каменным потолком на стену ложился спелый отсвет закатного солнца. На тумбе стояла зажженная свеча. Черити ожидала увидеть Мерри, не сразу сообразив, что поющий голос явно принадлежал не ему, да и слова были точно не из веселых строк, что любили напевать хоббиты. Подле ее кровати сидела Эовин, задумчивая и бледная, и даже теплый свет не придавал ее коже краски. — Эовин? — хрипло позвала Черити, когда та замолкла. Та перевела на нее взгляд. — К тебе возвращается голос, — сказала она, слегка улыбнувшись. Черити не назвала бы то, что сорвалось с ее губ, голосом, но это уже был не шепот, хоть и звучало как скрип или скрежет. Даже это удивило меньше, чем присутствие в ее комнате царственной девы из Рохана. — О чем песня, что вы пели? — спросила она. — Не уверена, что услышала все слова, проснувшись лишь к финалу. — О надежде, — ответила Эовин. — О том, каким тягостным и пустым становится наш путь без нее. Надежда. С ней они с Сэмом простились у исходящей дымом расщелины за три дня до подъема на Ородруин, скинув в ее зев орочьи доспехи и другие свои вещи, некогда нужные, но ставшие бесполезными на последнем отрезке пути. Эта глубокая трещина в земле и стала могилой для всех их чаяний. Тогда Черити ясно, как никогда прежде, осознала, что отныне их будет вести что угодно, кроме надежды. Теперь, несмотря на всю затаенную боль и ужас перед неизвестностью, она снова чувствовала ее в собственном теле, хотя та ускользала мгновенно, стоило попытаться ощутить ее более явно. Не живи в ней вера в то, что еще не все потеряно, она не пыталась бы даже дышать, не то что вставать с кровати и выходить за пределы этих стен. — Вас она покинула? — прошептала Черити, решив не напрягать горло, когда они и без того сидели в тишине, к тому же получавшийся голос казался ей неприятным. Эовин посмотрела на нее. Глаза у нее были светлые, лучистые, как речная вода в погожий день, но в их глубине прятались тоска и печаль. — Не надежда оставила меня, а понимание, на что мне надеяться, — сказала она, помолчав. — Но порой я мечтаю о дне, когда увижу нас всех в слезах счастья, а не горя. Повинуясь внутреннему стремлению, возникшему в ней совершенно внезапно, Черити протянула ладонь и накрыла ею руку Эовин. Обе были ледяными, а их одинаково белые, словно бескровные, пальцы слились, как единый клубок нитей. Так Черити осознала, как выглядела в глазах других. Вовсе не Фарамир, несмотря на свои ранения, походил на призрак, а они с Белой Леди Рохана. В течение последующих трех дней Черити продолжала днем выходить в сад, где встречала Эовин и Фарамира. Иногда к ним присоединялся Мерри, который почувствовал в себе достаточно сил, чтобы покинуть Палаты Врачевания, и собирался в ближайшее время сам отправиться на Кормалленское поле, несмотря на опасность такого пути. В своих беседах они осторожно обходили все темы, способные вызвать печаль друг в друге, а если не было иных, молчали, и Черити больше всего ценила эту заботливую тишину, хоть и старалась вернуть себе свой привычный голос. Все силы, что были в ней самой, она бросила на свое восстановление, чтобы отбыть вместе с Мерри как можно скорее. В родном лесу, собирая травы или размышляя над новыми снадобьями, она нередко пела, так что в моменты, когда оказывалась в саду одна, Черити садилась под дерево, где впервые встретила Эовин, и напевала песню, что знала с детства. О снеге и таинстве зимней ночи. Хоббитам Шира слова, вероятно, показались бы странными, потому что снег в их краях был диковинкой, как ей рассказывал Сэм, но Черити любила эту песню, не радостную и не печальную, напоминавшую ей о матери. В один из таких дней Черити услышала тяжелое дыхание и торопливые шаги за спиной. Цветы с дерева уже начали опадать под порывами ветра с востока, устилая зеленую траву в этой части сада голубыми лепестками, и они взметнулись в воздух, когда Мерри, подбежавший к ней и рухнувший напротив на колени, схватил ее за обе руки. Лицо его раскраснелось, волосы прилипли к взмокшему лбу, но улыбался он так, словно только что вернулся из беззаботного прошлого. — Черити! — воскликнул он, сжав ее пальцы до боли. — Черити, в Минас Тирит прибыл гонец с Кормаллена. Фродо и Сэм живы! Они… — он запнулся, захлебываясь словами, но тут же продолжил: — Они провели в забытьи четырнадцать дней, но они очнулись, и они живы! И Пиппин! Гонец, конечно, его знать не знает, но уверил меня, что хоббитов там точно трое, а откуда ж там еще хоббиту взяться, если не Пиппину моему?.. Они живы! И Мерри расплакался, согнувшись и уронив голову на руки Черити, которые все еще стискивал в своих. Она прижалась щекой к его встрепанным волосам, и так они просидели долгое время, пока мир вокруг них заново обретал утерянные краски.