(Не)верный выбор

«Ошибка — это то, что можно исправить.

Выбор — то, что уже произошло» Грейс Фостер, Нижний город

Строки расползались — не явно, но достаточно, чтобы взгляд спотыкался. Чернила запаздывали за словами, как отражение в кривом зеркале. Грейс моргнула, потерла глаза, но ощущение не исчезло. — Усталость… Она сказала это вслух, проверяя, закрепится ли звук. Закрепился. Она снова засиделась. Свеча почти догорела, воск стекал на стол медленными, вязкими каплями. Воздух пах пылью, старой кожей и чем-то металлическим — запахом усталости, который не выветривался неделями. Грейс не считала время. Она считала потери: мать — мертва, старший брат — пропал, остальные — вне досягаемости. У войны был простой язык, Грейс отвечала ей в своей манере: картами, формулами, закономерностями. Она не убивала — она просчитывала где умрут другие, чтобы уменьшить потери. Иногда это работало. Слишком редко, чтобы это имело значение. Грейс вздрогнула. Капля крови скатилась по пальцу и впиталась в страницу. Текст дернулся, не исчез — сместился. Она наклонилась ближе. Строка вернулась на место, будто ничего не было. — Переутомление, — снова попытка зафиксировать. Грейс перемотала палец и вернулась к книге. Ничего. Пусто. Бесполезно. Снова. — Зачем тогда вообще … Шорох раздался в глубине зала, там, света не хватало даже для пыли. — Кэссиан? Тишина. Не ответ — его отсутствие. Шаг — пол не скрипнул. Второй — слишком тихо. Книга лежала на полу. Обложка — целая. Тиснение — свежое. Ни пыли, ни трещин, ни следов времени. Будто её только что положили. Или уронили. Грейс не наклонилась сразу. — Этого здесь не было. Факт. Проверка. Она присела. Обложка гласила: «Аномалии: природа ошибок и способы изменения реальности». Книга пахла иначе — озоном, металлом, грозой. Как будто её принесли из другого места. — Отлично, — пробормотала она. — Ещё одна странность. Грейс вернулась к столу, открыла книгу: «Аномалия — это отклонение, которое не подчиняется исправлению. Аномалия не вписывается в Систему, она искажает её. Аномалии подлежат уничтожению.» Грейс перевернула страницу. Ещё одну. И ещё. Текст упрощался, становился ближе, понятнее, будто подстраивался под нее. А потом — Заклинание. — Нет, — она закрыла книгу, затем открыла снова. — Это ловушка. Она сказала это, проверила — слова остались словами. Грейс провела пальцем по строке и прочитала, почти шепотом. Мир ответил сразу: свеча погасла, воздух сжался, пространство стало меньше. Книга вспыхнула золотом. Тело разошлось. Кости — не там. Кожа — не здесь. Как будто её тянули в два направления сразу. Она попыталась вдохнуть — и не смогла. Звук остался внутри и разорвался. Потом — тишина. *** Мрамор был холодным. Настолько, что это ощущение стало первым, что вернуло её в реальность. Грейс вдохнула резко — на этот раз получилось. Свет ослепил — чистый, правильный. Сверху сиял высокий стеклянный купол, было видно небо без дыма и пепла. Пахло цветами и свежей водой. — Твоё появление зафиксировано. — Голос — рядом. Ровный, без интонации. Грейс повернула голову. Перед ней был не человек — функция. Собранная. Завершённая. — Ты — аномалия, — лед коснулся ее горла. — Подлежишь устранению. Грейс не двигалась, посмотрела ему в глаза. Серо-голубые. Пустые. Она знала их — не отсюда. Из отчетов, донесений, чужих рассказов. Имя всплыло раньше, чем мысль. — Люциан Вейн. Пауза. Микросбой. Не внешне — в фиксации. Лезвие дрогнуло. На долю меньше, чем должна была заметить Система. Но достаточно. — Откуда, — тише, чем прежде, — ты знаешь это имя? Вот оно — несоответствие. Она не должна знать. Не должна задавать вопрос. Грейс не ответила. Она не выбирала слова, она выбирала — быть. Внутри неё, глубоко в груди, что-то треснуло и не оформилось — разошлось. Золото — грязное, рваное, неуправляемое. Но главное не сила. Главное — отказ. От версии, где она умирает. Люциана отбросило. На долю секунды они оказались в одной незавершённой точке. Стеклянный купол треснул от рассинхронизации. Грейс услышала собственный крик. Она падала и одновременно уже упала. Люциан поднялся не сразу. Пыль. Кровь — теплая. Он коснулся щеки, стер. Смотрел туда, где она исчезла дольше, чем требовал протокол. Фиксация реальности не завершилась, он чувствовал это. Как незакрытую задачу. Как остаточное совпадение. Она знала его имя. Система не допускала этого. Аномалии не знали. Аномалии не помнили. Аномалии устранялись. — Нет, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Не эта. Лёд с хрустом сжался в его ладони. Где-то в глубине города уже срабатывали протоколы. Фиксация. Изоляция. Зачистка. Он не двигался, потому что движение означало бы выбор. — Кто ты… И впервые вопрос не был частью процедуры, он был отклонением.