Hereafter (будущее)

      Гомункул. Термин, используемый для обозначения искусственного человека, созданного в процессе выращивания полноценной особи используя материал только одного человека. Они не были рождены. Скорее, были созданы, часто полностью сформированы, и в тех редких случаях, когда они создавались с младенчества, их рост ускорялся, так что они становились полностью взрослыми за короткое время. Иногда за дни, редко за недели, но обычно на это уходили считанные часы. И практически никогда скорость роста гомункула не была соизмерима со скоростью роста обычного человека.        Однако, несмотря на значение термина, используемого для их обозначения, они совсем не были похожи на людей, появляясь на свет, обладая всеми знаниями, необходимыми для существования, и при этом имели души чистые, как у новорожденного ребенка, совершенно не запятнанные опытом.        Они не имели опыта и были достаточно податливы, чтобы принимать практически любую требуемую роль, будь то слуга, учитель, защитник, любовник или помощник. В конце концов, они создавались со всем необходимым для выполнения этих ролей, включая сверхчеловеческую силу или магические цепи, более мощные, чем у любого мага. Да они обладали почти всеми чертами людей, кроме воли, стремлений и концептуально не способные восстать.        Естественно, у чего-то, что считалось таким полезным, должны были быть недостатки. Какими бы невероятными существами ни были гомункулы, их продолжительность жизни часто измерялась однозначными цифрами, даже вышедшие из-под рук мастера гомункулы редко жили свыше двух десятилетий жизни, и даже это было почти чудом.        Некоторые не прожили дольше двух месяцев.       Это были все знания, которыми обладал Николас Фламель, и, следовательно, это было одной из причин, по которой он никогда раньше не создавал гомункула, считая актом жестокости создание чего-то столь недолговечного и жалкого. Естественно, в результате этого Рене тоже узнала кое-что, от создателя одарившего её всеми знаниями, необходимыми для существования, она получила тот факт, что её жизнь будет короткой.       Человек, на возраст которого она выглядела, мог бы прийти в ярость, мог бы рычать, кричать и вопить от подобной несправедливости. Для Рене… Нет, вероятно, и для любого другого гомункула это был просто факт, который не вызывал у неё ни гнева, ни печали, ни являлся причиной для жалоб.       Она была создана как чистый лист, и её создатель вложил в неё свои знания, наполнив её всевозможными вещами, которые не были необходимы для существования гомункула. Зачем такому недолговечному творению было знать принципы алхимии, если Рене сама никогда бы ими не воспользовалась? Какая у неё была причина знать и понимать философские основы человеческой морали? С какой целью в неё заложили приятные воспоминания о доброй женщине, готовящей вкусную еду?        Нет. Хотя Рене и вела себя подобным образом, она не была создана для того, чтобы быть горничной в квартире. Во-первых, в этом не было необходимости. Ведь доктор Джекилл был вполне хорошим поваром, а Николас Фламель не нуждался ни в еде, ни в питье, для своего существования. Не было такой отчаянной нужды в уборке, как и в остальной любой другой работе по дому, а после пришествия халдейцев, даже та работа, что она делала в квартире, стала ненужной.       И всё же Рене всё равно её выполняла. Выполняла эту ненужную работу, потому что сама её жизнь была наполнена ненужными вещами.       Это был единственный способ, который она смогла придумать, чтобы выразить свою благодарность за подаренную ей жизнь, даже если она была такой невероятно короткой.       И с каждым днем становившуюся короче. С каждым шагом халдеев к восстановлению правильного хода времени, который узнавала Рене, её время приближалось к концу. Каждый побежденный враг становился ещё одним гвоздем в её гроб, словно ещё одна ниточка, что привязывала её к этому миру, разрывалась. Сначала Парацельс, буква «П» в записке, оставленной Виктором Франкенштейном, а затем, позже, Чарльз Бэббидж, буква «Б». Джек Потрошитель перешёл на сторону халдейцев, а Робин Гуд с лёгкостью проиграл. Волшебный том был превращен в союзника менее чем через день после его появления.       Теперь остался только один вдохновитель. Предположительно, после того, как он потерпит поражение, правильный ход истории будет восстановит, и как отклоняющееся от нормы существо, которому никогда не суждено было существовать в этом времени и в этом месте — да, она тоже исчезнет, не так ли? Как будто это было не более чем мимолетным сном, её существование прекратится, не оставив после себя ничего, кроме тех воспоминаний, которые халдейцы заберут с собой.       В конце концов, даже они исчезнут, не так ли?       Будь Рене человеком, она, возможно, попыталась бы отсрочить неизбежное, попытавшись отравить еду халдейцев, ровно настолько, чтобы они были прикованы к постели на несколько дней. Она могла устроить несчастный случай, который вывел бы из строя одного или нескольких. Всё, что угодно, что могло бы предотвратить конец её пути.       Она не делала ничего из этого. Вместо этого, когда халдейцы отправились в Подземелье вместе с её творцом, Рене поступила так, как поступала всегда — все те несколько дней, что она вообще существовала, — приготовив им еду на завтрак. Она кормила их, смотрела, как они едят, и наслаждалась этим, а затем сделала ещё немного, приготовив для них пироженые, чтобы они могли перекусить в пути.       Не было смысла злиться. Не было смысла возмущаться обстоятельствами. Да… Рене уже знала, что её существование, измеряемое днями, а не месяцами, будет коротким. Позволить себе заниматься подобными вещами означало бы только впустую потратить то время, которого у неё было.       Рене могла только смотреть, как они уходят, и получать удовольствие от ненужных задач, которые выполняла каждый день.       После того, как они ушли, она вернулась на кухню и продолжила убираться за собой и остальными. Кастрюли и сковородки были вымыты до безупречного блеска, тарелки вычищены дочиста, столовое серебро снова засияло, и чистила Рене посуду до тех пор, пока приборы не были начищены до зеркального блеска.       Так незаметно для неё прошёл час. Отложив в сторону полотенце и другие принадлежности, которые Рене использовала в процессе, она поставила чайник, наполнив его водой и поставив на плиту кипятиться. Пока вода нагревалась, она достала чайные листья, и отложила нужное количество, чтобы их хватило на чайник.       Когда чайник засвистел, Рене сняла его с плиты, залив чайные листья в чашке и позволила им несколько минут настояться, в тоже время достав поднос, сахарницу и кувшинчик со сливками.       Она могла бы приготовить чай именно так, как он любил, потому что она делала это раньше, но на этот раз горничная этого не сделала. Потому что доктор Джекилл предпочитал подслащивать чай самостоятельно.       Когда все было готово, она разложила предметы на подносе, затем взяла его за ручки и вышла из кухни, через столовую, гостиную, идя в кабинет, где в одиночестве доктор Джекилл стоял над картой, сделанной Николасом Фламелем, наблюдая за успехами остальных и видя их только как точки, движущиеся по улицам. Он теребил металлическую ленту, которая теперь охватывала его запястье, хотя, казалось, не осознавал, что делает это.       На мгновение её собственные глаза сами собой пробежались по карте, остановившись на конкретном изображенном на ней здании и улицам, соединяющим его с квартирой, а затем она выбросила это из головы.       Мистер Андерсен, должно быть, снова заперся в своём кабинете, подумала Рене, отложив это в сторону. Мистер Андерсен, похоже, не ценил подаренную ему жизнь, такую же временную, как и у неё, мало заботясь о том, чтобы есть или пить, как будто подобное было чуждо и не нужно для его существования.       Рене, у которой было так мало опыта и обладала только подаренными ей знания, не имела права судить.       — Доктор Джекилл, — сказала горничная, заставив мужчину погружённого в свои мысли, вздрогнуть от неожиданности. — Я принесла вам чай.       Его взгляд опустился на поднос, который она несла, и чайник, стоявший в центре, из носика которого вырывались небольшие струйки пара, распространяя, как считала девушка, аромат который можно было назвать приятным.       — О, — сказал доктор Джекилл и улыбнулся ей. — Да, это было бы замечательно, Рене. Я высоко ценю твою чуткость.       — Это моя обязанность, — возразила она и поставила поднос на ближайший стол, осторожно, чтобы не потревожить флаконы, которые уже стояли там, и отступила назад, освободив пространство для доктора, который отвернулся от карты и подошёл, чтобы налить себе чашечку.       Как только Рене отошла, то принялась внимательно следить за тем, как мужчина наливает себе чай, как он добавляет пару кубиков сахара, и какую порцию сливок, доктор добавляет в свой дымящийся чай.       Даже если это было знание, которым она могла воспользоваться только в течение дня или двух, или даже всего нескольких часов, она всё равно запомнила его.       Она задавалась вопросом, была ли женщина из переданных её воспоминаний такой же? Находила ли Перенель Фламель какую-то радость в заботе о муже? Приносило ли ей счастье видеть улыбку Николаса за каждым приемом пищи?       Но ответа не было. Перенель не было рядом, чтобы ответить, а Рене ещё не была достаточно опытна, чтобы предугадать. Горничная не знала, что такое счастье, и была ли Перенель когда-нибудь счастлива, но Рене не совсем знала, как спросить об этом своего создателя. Во-первых, он уже дал ей так много, и она не думала, что имеет право просить большего.       — Как всегда, идеальная заварка, Рене, — сказал доктор Джекилл, сделав очередной глоток чая. — Ммм… Признаюсь, я завидую. Если бы у меня был похожий на твой талант к кулинарии, хотя, возможно, это и к лучшему, что у меня его нет. Я уверен, что в противном случае на моё время имело бы гораздо больше спроса.        — Я рада, что вам понравилось, — вежливо сказала Рене. — Пожалуйста, извините меня. Я вернусь позже, чтобы забрать чайник и поднос.       — Не беспокойся, моя дорогая, — сказал ей мужчина. — Иди и посмотри, за чем ты должна следить, а я отнесу поднос, как только утолю свой аппетит.       Рене коротко поклонилась ему, но никак не отреагировала на его слова. Она всё равно вернется за чайником и подносом, потому что это было частью её роли, частью того, что придавало её жизни — какой бы ничтожный смысл она ни имела. Рене не могла позволить себе потерять ещё больше смысла, не после того, как с пришествием Эмии, у неё забрали обед — и зачастую она не могла готовить ужин.       Возможно, сейчас она ощущала недовольство. Рене не была уверена, но это не мешало ей думать.       На обратном пути Рене повернула голову, чтобы посмотреть на часы стоящие на полке над камином и заморгала, увидев сколько сейчас времени.       — О, — тихо сказала она. И вот опять.       Если бы она была человеком, то, возможно, поспешила бы на кухню, но поскольку человеком она не была, не полностью, она этого не сделала. Направившись туда в своем обычном темпе, и придя на место достав маленькую миску, затем отправившись в кладовку и достав деревянный контейнер из специального места на полке, к которому Эмии было строго запрещено прикасаться, под угрозой того, что Рене выгонит его с кухни, если он прикоснется к ней хотя бы пальцем.       По воле своего создателя она сдалась и позволила Слуге «помочь» ей с ужином и готовить обед самостоятельно, но даже тогда был предел тому, что она была готова принять.       Внутри контейнера была смесь сушеного мяса и фруктов. К сожалению, в силу сложившихся обстоятельств в наличии не было рыбы, и она не могла пойти на рынок, чтобы пополнить запас, поэтому ей пришлось довольствоваться тем, что удалось найти в кладовой и холодильнике. Ложкой зачерпнув немного смеси и перелив её в миску, Рене достала другую миску и наполнила её водой. Контейнер с вяленым мясом вернулся на свою полку, а затем, взяв обе миски и так тихо, как только могла, она направилась на улицу.       Лондон окутал холод из-за тумана, ушедшего с улиц, но не из города. Смог продолжал душить столицу Англии, не позволяя солнечному свету просочится сквозь свою густую массу.       Рене никогда раньше не видела солнца и была уверена, что никогда не увидит, но некоторые мысли продолжали понемногу просачиваться в её голову, вроде того, что должна ли она огорчиться отсутствию солнца? Должна ли она злиться из-за упущенной возможности? Она не была уверена. Как она могла пропустить то, чего никогда раньше не видела и никогда не увидит? Идея казалась нелепой.       Но… может быть, было бы неплохо увидеть небесное светило, хотя бы раз. Узнать, прежде чем исчезнуть, каково это — чувствовать солнечный свет на своих щеках и знать, такой ли он теплый, как она себе представляла.       Вопросительное мяуканье прервал рассуждения Рене, и когда она посмотрела себе под ноги, то увидела любопытного кота, который смотрел на неё, наклонив голову, с полосатым оранжевым мехом, словно яркое пятно выделялся на фоне серых улиц и унылых домов, которые их окружали.       Что таилось за его движениями и интонациями, она не знала, потому что подобное было не чем-то, что создатель вложил в неё, но она слышала, что есть люди, которые могут разговаривать с животными и общаться с ними так же легко, словно бы они были людьми. На что это было похоже?       Конечно же, она никогда не узнает. Если Николас Фламель и обладал знаниями о том, как наделить её такой способностью, он этого не сделал.       — Здраствуй, Пьер, — поприветствовала девушка кота, спустившись по ступенькам и опустившись на колени, чтобы поставить обе миски, которые несла, рядом с нижней ступенькой, и отступила на один шаг назад.       Кот сделал осторожный шаг к посуде, затем поднял голову и понюхал воздух, зелеными глазами уставившись на сушеное мясо и фрукты, зная, что это такое, и, ещё раз осторожно понюхав, чтобы подтвердить свои ощущения, зверёк уткнулся мордой в миску, мягко помахивая своим высоко поднятым хвостом.       Кот, которого она назвала Пьером, растеряв всякую сдержанность, которой он раньше обладал, буквально набросился на еду, поглощая её с огромной жадностью.       — Похоже, ты сегодня проголодался, — прокомментировала Рене, придерживая юбку под коленями и села на ступеньки, наблюдая, изучая. Пьер, казалось, вообще не замечал этого, если не считать тот раз, когда горничная пошевелилась, но в остальном полностью игнорируя её присутствие.       Ещё одно бессмысленное занятие. Ей не нужно было кормить этого кота каждое утро, и у неё не было такой необходимости скрывать это от других жильцов квартиры, ведь насколько понимала Рене, всё в Лондоне будет возвращено на своих местах, а не только она и её создатель, как только будет побежден последний вдохновитель и Святой Грааль будет забран. Та же сила, которая уничтожит её, уничтожит и всё хорошее, что она сделала для этого бездомного кота. Какая бы судьба ни ожидала его при правильном ходе истории, её действия сейчас ни в малейшей степени её не изменят.       Тогда зачем она потрудилась покормить его? Рене… не нашла, что ответить. Она не знала, как это объяснить. У неё не было подходящих слов. Она даже не знала, откуда взялась эта мысль и почему. Это была не та благодарность, которую она выказывала своему создателю за то, что он одарил её жизнь и знаниями, и всё же это было настолько жизненно важно, что она не могла заставить себя остановиться.       Что такого было в этом существе, что вынудило Рене помочь ему? Ни в одном из знаний, полученных ей от создателя по морали и этике, не давало должного ответа объясняющего что-либо, и всё же она не могла найти внутри себя какой-либо иной причины, кроме этой.       Была ли она… неполноценной?       Эта мысль застрявшая у неё внутри, как жир на сковороде, отказывалась уходить. Являлся ли тот факт, что Рене вообще могла чувствовать подобное, ещё одним признаком её ущербной натуры? Николас Фламель был гением беспрецедентного таланта для своей эпохи, но даже у чудес, которые он мог совершать, был предел. Что-то пошло не так в процессе? Или воздействие на неё тумана — ничтожное, каким оно всегда было, — нанесло какой-то непоправимый ущерб?       И снова у неё не было ответа. Сама мысль о том, что она может быть испорчена, что она может потерпеть неудачу в том единственном, что давало ей цель, сидела, как глыба льда, в её груди, холодная и мертвенная, медленно распространяя холод по конечностям.       Она была спасена от этих тревожных мыслей внезапным появлением Араша, возникшего в такой спокойной позе, что казалось, словно он был тут всё это время, настолько незаметный, что его даже не заметил Пьер. Только его присутствие, метафизическое присутствие, которое исходило от него, словно жар от плиты, говорили ей, что он был там.        — Этот малыш проголодался? — непринужденно спросил Араш, добродушно улыбнувшись, когда к нему повернулась Рене.        — Да, похоже на то, — ответила она.       — Я думаю, поскольку все рынки закрыты, а еда в них давно испортилась, у него нет особого выбора относительно того, где и что он ест, — продолжил Араш, присев и уперев локти в колени, и наклоняясь, чтобы наблюдать за Пьером. — Я немного удивлен, что он единственное бездомное животное, который приходит сюда каждый день, но… что касается тумана, то он, возможно, единственный, кто был достаточно умен, чтобы сбежать в дом, не попав под смог.        — Возможно, — сказала Рене.       По правде говоря, она об этом не подумала. В таком случае он мог быть совсем один. Вся его семья, иные бродячие животные, его потомство, если оно у него вообще было, все они могли погибнуть, в то время как он выжил. Возможно, Рене была единственным добрым существом, которое он когда-либо видел, изо дня в день, и объедки, которыми она с ним делилась, были единственной пищей, которую он ел.       Подобное…       — Что ж, — сказал Араш, — я не могу сказать, что мой Мастер была бы в восторге, узнав, что некоторые из наших запасов продовольствия используются для чего-то подобного, но я не думаю, что она остановила бы тебя, что бы она ни говорила по этому поводу, — он ухмыльнулся горничной через плечо. — В этом смысле она немного нечестная. Внешне прямолинейная и стойкая, но внутри скрывает многое, о чём большинство людей даже не подозревает.       Покончив с едой, Пьер повернулся к миске с водой и начал лакать, выпивая всё, что мог, словно не пил со вчерашнего вечера, когда она кормила его в последний раз.       — …Тогда я должна сказать ей?        Араш покачал головой. — Пока нет. Пока это не критично, нет необходимости, чтобы кто-то ещё знал, так что это может быть просто нашим маленьким секретом. Тебя это устраивает?        Что-то в груди Рене успокоилось.       — Да. — Закончив пить, Пьер облизал губы и поднял взгляд своих зелёных глаз с настороженностью смотря Араша, протянувшего руку ладонью вверх и позволившего коту осторожно приблизится, делая по одному неуверенному шагу за раз, и приблизившего на достаточное расстояние, чтобы понюхать ладонь Арчера.        Через мгновение Пьер, должно быть, посчитал Слугу безопасным, потому что боднул ладонь головой, поэтому Араш протянул пальцы, чтобы почесать кота за ушами. Вскоре Пьер замурлыкал, позволив Рене сделать несколько мысленных заметок.        Араш чесал кота всего минуту или две, а затем убрал руку и встал, игнорируя любопытный взгляд Пьера и говоря Рене: — Я думаю, что для меня это достаточный перерыв. Туман вернется примерно через час, поэтому Тосака и Алиса идут в квартиру, пока остальные продолжают поиски и как только они прибудут, я отправлюсь к остальным, оставляя защиту доктора Джекилла и тебя на попечение Алисы.        — Я понимаю, — ответила Рене.       Улыбнувшись и весело помахав рукой, Арчер снова исчез, вернувшись на свой пост на крыше. Рене некоторое время смотрела туда, а затем повернулась к Пьеру, наблюдавшему за происходящим без видимой реакции. Она не думала, что это полностью нормальное поведение для кошки, но предполагалось, что животные обладают сверхчеловеческими чувствами, так что, возможно, для него исчезновение Араша не вызвало никакого беспокойства.       Осторожно и нерешительно, Рене наклонилась к перилам, протянув руку ладонью вверх, точно так, как, делал Араш, заставив Пьера переместить взгляд с лица горничной на вытянутую ладонь, и на мгновение кот просто застыл, медленно и лениво покачивая хвостом взад-вперед. Затем, однако, он двинулся вперед и вместо того, чтобы понюхать её ладонь, просунул голову под костяшки её пальцев, потеревшись сначала носом о тыльную сторону её ладони, а затем и головой, как будто у него за ушами было какое-то вещество, которое он пытался размазать по её коже.       На несколько секунд Рене застыла, ожидая, что Пьер посмотрит на неё с той же осторожностью, что и на Араша, но после того, как удивление прошло, она повернула руку и повторила за ранними действиями Слуги, аккуратно вонзила ногти в густой оранжевый мех, пока не почувствовала поверхность его кожи, а затем начала царапать, не зная точно, сколько силы нужно использовать, поэтому девушка проявляла особую осторожность, чтобы не давить слишком сильно и не причинить Пьеру боль.       Как и в случае с Арашем, кот начал мурлыкать. Звук был мягким и низким, но вибрации передавались по её пальцам и ладони, и в этом было что-то успокаивающее. Именно поэтому люди брали животных в качестве домашних питомцев? Приносило ли это необъяснимое чувство какую-то пользу человеку? Рене не могла сказать наверняка, и всё же она думала, что, скорее всего, всё было так, потому что, каким бы ни было это чувство, оно было приятным.       Только много минут спустя она поняла, что улыбается.       Пьер, пока Рене его чесала, двигал головой взад и вперед, подставляя разные участки её пальцам, и она подчинилась ему. Он, казалось, был очень доволен, вниманию уделяемому его подбородку, хотя впадинки, которые она могла чувствовать, у основания его ушей, были его любимыми местами.       Рене, должно быть, провела ещё полчаса с Пьером, наслаждаясь его вниманием так же, как и он. Однако она не могла просто сидеть снаружи на лестнице и гладить кота весь день, независимо от того, насколько приятно было просто провести пальцами по его густой шерсти, и поэтому она неохотно убрала руку, заставив улыбку на её губах исчезнуть.       Пьер издал звук любопытства, глядя на неё снизу вверх.       — Прости, Пьер. Я просто не могу проводить с тобой больше времени прямо сейчас, потому что есть вещи, которые мне нужно делать.       Пьер попятился, когда она встала, и забрала пару мисок, одну теперь совершенно пустую, но испачканную засохшей слюной, а другую наполненную лишь наполовину. Рене повернулась обратно в квартиру и поднялась по лестнице к двери, а когда оглянулась, почти в надежде, что Пьер последует за ней, пытаясь последовать за ней внутрь.       Чувство внутри неё, кислое и неприятное, но далеко не настолько, как в тот момент, когда её создатель настоял, чтобы она разделила бремя приготовления еды с Эмией, когда Пьер не последовал за девушкой, могло быть только разочарованием       — Ужин будет в пять часов, Пьер, — сказала она ему. — Не опаздывай. Мисс Тейлор может не принять тебя, ты понимаешь?        — М-мроу! — промурчал Пьер, словно понимая сказанное, а затем повернулся и затрусил обратно по улице исчезнув в ближайшем переулке. Скорее всего кот направился туда, где он проводил свои дни, когда не был с ней, но куда, она не знала. Возможно, он был не так одинок, как она предполагала. Возможно, он наслаждался своим одиночеством, и только её присутствия — и Араша — он вообще терпел.       Оказавшись в квартире, Рене вернулась на кухню, увидев, что доктор Джекилл вернулся к карте, потягивая свою чашку чая. Миски, которые она несла, были быстро вымыты, высушены и убраны, и сразу же, поскольку скоро будет обед, горничная принялась за готовку.       Волнение всё время сжимало её живот, ожидание того, что рядом возникнет Эмия, который отберёт у неё кухню. Но его тут не было, ведь Слуга всё ещё был снаружи, находясь там, где он нужен: на поле битвы. Не было никого, кто мог бы оттолкнуть её в сторону и завладеть тем, что принадлежало ей.       К тому времени, когда она закончила обед, на который потратила, скорее всего, больше времени и припасов, чем, возможно, следовало, учитывая все обстоятельства, входная дверь распахнулась, впуская внутрь Тосака и Алису. Рене вышла из кухни и направилась в гостиную, чтобы поприветствовать только что вошедших.       — Мистер Тосака, — вежливо обратилась к нему Рене, — обед уже готов.       Он моргнул, нахмурив брови, и оглянулся, ожидая кого-то или чего-то, неизвестного Рене, потому что с ним была только Алиса.       — Полагаю, я мог бы поесть, — сказал он наконец.       — Как некультурно, папа, — хихикнула Алиса, пряча руку в рукав. — Знаешь, нехорошо есть без других!       — Обед уже готов, — рассуждал Тосака. — Нет смысла ожидать неизвестно чего, не так ли?       — Я приготовлю для вас место за столом, — сказала ему Рене. — Пожалуйста, приведите доктора Джекила и сообщите ему, что обед вот-вот будет подан.       — Не нужно, — донесся голос доктора Джекила из кабинета, и мгновение спустя он вошел в гостиную. — Я сам собирался обсудить с мистером Тосакой то, что он и наши товарищи смогли обнаружить в ходе своего расследования… или, как кажется, то, чего они, возможно, не нашли.       Тосака поморщился. — К сожалению, сказать особо нечего. Где бы ни прятался «М», мы его не нашли.       — Это действительно прискорбно, — сказал джентельмен. — В таком случае я предполагаю, что остальные, должно быть, продолжили путь без вас…       Рене оставила их, и вернулась на кухню, разливая по тарелкам французский луковый суп — блюдо, который ей хотелось дать попробовать Николасу Фламелю первым, — и ставя чашки на блюдца, чтобы не пролить ни капли.       К тому времени, как она переставила тарелки на поднос и вынесла его в столовую, доктор Джекилл, мистер Тосака и мисс Алиса сели за стол, всё ещё продолжая разговаривать, но закончив обсуждение, как только они увидели Рене, и доктор Джекилл одарил её улыбкой.        — Если мой нос меня не обманывает, мне кажется, я чувствую запах лукового супа!       — Вы правы. — горничная поставила перед ним тарелку.       — Спасибо тебе, Рене, — сказал он. — Я уверен, что он будет восхитительным.       — Мне хотелось, чтобы мастер Фламель первым попробовал это блюдо, — сказала Рене мужчине. — Однако, поскольку он ещё не вернулся, похоже, что это выпадет вам, доктор Джекилл, мистер Тосака и мисс Алиса. Пожалуйста, наслаждайтесь.       — Я уверен, что твой отец был бы более чем счастлив услышать, что ты планируешь приготовить это специально для него, — сказал Тосака и, поставив перед ним блюдце и чашку, замерла, когда что-то внутри неё дрогнуло.       — Рене? — спросил обеспокоенным тоном доктор Джекилл, чего оказалось достаточно, чтобы разбудить застывшую девушку, которая, как ни в чем не бывало, закончила движение, а затем повернулась, чтобы поставить перед мисс Алисой блюдо.       — Да, — ответила она, — я уверена, что он был бы рад.       Как только все было разложено и обитатели квартиры уже почти приступили к еде, Рене склонила голову в коротком поклоне, произнеся: — Пожалуйста, извините меня.       Она не стала дожидаться их ответов, вернувшись на кухню, и только благодаря своему аккуратному характеру спокойно поставила поднос на место, не позволив, чтобы дрожь, сотрясавшая её внутри, распространилась на руки.       Отец. Это слово эхом отдавалось внутри неё, стуча в голове и сердце, как резиновый мячик. Её отец был бы рад услышать, что она планировала приготовить французское блюдо исключительно ради него.       Она посмотрела вниз на свои руки, на бледную-белую кожу, которая покрывала её, безупречную, без шрамов, без изъянов, и слишком бледную, чтобы принадлежать самому Николасу или его жене Перенель. Если бы она посмотрела в зеркало, то увидела бы красные глаза и серебристые волосы, ни то, ни другое не подходило к данным природой, темным волосам и голубым глазам Николаса и Перенель.       Она никоим образом не походила ни на одного из них.       И всё же… Отец. От этого слова по её телу ещё раз пробежала дрожь. Он никогда не использовал этот термин для описания своих отношений с ней, и она тоже, но как её создатель, разве он не был отцом Рене? Процесс создания гомункула, подобного ей, имел отличия от процесса, лежащего в основе нормального человеческого зачатия и продолжения рода, но и имел схожие черты. Из образца своего собственного генетического материала он создал тело и наполнил разум своими собственными знаниями.       Значит, он был её отцом?       — Рене Фламель, — прошептала она, смакуя то, как звучат эти слова.       Внутри неё сердце глухо ударилось о ребра, неся какое-то теплое чувство, что бы описать которое у Рене не нашлось слов. Она подумала, что это могло быть счастьем.       — Рене Фламель, — повторила девушка. Было ли это… действительно нормально? Или с её стороны было слишком самонадеянно брать себе фамилию своего создателя? Действительно ли было уместно считать себя его дочерью, а его — её отцом? Или… Она прижала руку к груди и почувствовала, как бьется её сердце.       …Была ли она просто полезным инструментом для…       Треск ломающегося дерева и звон разбивающегося стекла вырвали её из раздумий, грохот был настолько оглушительным и яростным, что сам пол под ногами Рене задрожал. В ответ на это из столовой раздались тревожные крики доктора Джекила и мистера Тосаки, а затем их заглушил медленный, тяжелый стук чего-то абсолютно массивного, ковыляющего по полу.       — Милая, маленькая куколка, — мелодично прозвучал голос Николаса Фламеля, — не могла бы ты, пожалуйста, прийти ко мне?       Рене застыла. Этого… не могло быть. Он был с халдейцами …верно же?        Голос мисс Алисы произнес что-то в ответ, но горничная не смогла разобрать слов из-за биения сердца отдающегося в ушах, но когда что-то большое и увесистое вылетело из столовой, её тело начало двигаться само по себе уверенным шагом выходя из кухни в столовую.       Раздался мясистый звук столкновения двух тел, заставивший Рене вздрогнуть и чуть не подвернуть лодыжку из-за того, что ей пришлось резко остановиться и как будто туман в её голове рассеялся, перед ней предстала картина того, как в чайной комнате, лицом к гостиной, стоят мистер Тосака и доктор Джекилл, а перед ними расположилась мисс Алиса с довольной улыбкой на лице.       — Вперед, Бармаглот! — радостно сказала она. — Время играть!       Казалось, весь дом загрохотал, Рене потребовалась секунда, чтобы понять, что это смех.       — Где ты, моя милая? — позвал её отец. — Иди ко мне скорее. Я жду тебя.       И снова Рене не смогла остановиться, на неподконтрольных ей ногах несясь через столовую в чайную. Мистер Тосака и другие, казалось, даже не осознавали, что она была там, пока она не завернула за угол и не направилась к гостиной, где…       …Находился точно не Николас Фламель.       Чары рассеялись в тот момент, когда Рене как следует рассмотрела это гигантское существо, которое было вдвое больше её и в пять раз тяжелее. Толстые, звериные ноги держали высоко массивный торс, бугрящийся мышцами, а огромные руки заканчивавшиеся руками размером с обеденные тарелки с длинными толстыми пальцами, на кончиках которых были острые черные когти, что должны были свисать до колен, ныне касались пола, потому что существо сгорбилось, упираясь головой, с огромными треугольными ушами, в потолок.       Призванное Слугой существо врезалось в первое, громоздкое существо почти такого же размера, с кожей окрашенной в яркий пурпурно-красный оттенок, и зазубренными крыльями, торчащими из его спины, ударив первого монстра с такой силой, что задрожали половицы, но, несмотря на то, с какой силой наносился каждый удар, первое существо не сдвинулось с места.       Огромная морда открылась, обнажив два ряда острых, как бритва, зубов, каждый длиннее пальца Рене и из неё вырвался рокочущий смех, сотрясавший густую темно-серую шерсть, покрывавшую существо с головы до ног, то существо, что подняло руки и глубоко вонзило когти в плоть второго монстра, удерживая то, существо, должно быть, было Бармаглотом, словно ребёнка, бьющегося в бессильной истерике.       — Иди ко мне, моя сладкая, — напевал он голосом Николаса Фламеля. — Ты же меня любишь? Ты же любишь…       Существо частично повернуло голову смотря в сторону горничной, одним сияющим жёлтым глазом, и оскалив в широкой ухмылке свои чёрные губы.       — …своего отца? — Рене сделала шаг назад, словно рефлекторно дернувшись, но непреодолимое желание двигаться вперед, прямо в объятия монстра, поглотило её разум, сковывая, подавляя, но глаза не обманывали её, показывая то, что стояло в гостиной, никогда не было и не могло быть Николасом Фламелем, не позволило гипнозу вновь овладеть ею.       Вместо того, чтобы рассердиться, монстр снова рассмеялся глубоким, рокочущим звуком, от которого сердце Рене сжалось.       — Да будет так, — сказал монстр, на этот раз даже не потрудившись замаскироваться. Голос, вырвавшийся из его пасти, был темным, глубоким и ужасным, полным злобы и насилия и который впервые за короткую жизнь Рене вселил в девушку настоящий животный страх. — Если ты сама не идёшь ко мне, тогда мне просто придется прийти к тебе.       Огромные руки согнулись, напрягая мышцы, и с ужасающим влажным звуком, похожим на треск горящих дров, разрывая Бармаглота надвое, заставив фиолетовую кровь хлынуть из обеих половинок, забрызгав всю мебель, стены и потолок, пока вся комната не оказалась покрыта ею. Монстр бросил разованые половинки Бармаглота на пол, презрительно позволив им упасть куда попало, и когда его огромная голова повернулась, чтобы посмотреть на Рене обоими глазами, начав медленно приближаться к ней, шагами подобной грому, сотрясавшему весь дом и оскалом предвещавшим жестокую и ужасающую смерть.       Послушай меня, Рене, девушка вспомнила о словах Николаса Фламеля. Это единственный прямой приказ, который я когда-либо тебе дам: несмотря ни на что, твоя безопасность превыше всего. Какие бы неприятности ни постигли нас, какими бы мрачными ни были перспективы, ты должна ставить превыше всего свою собственную жизнь. Даже выше моей.       Я понимаю, ответила она на слова, сказанные много дней назад. Она была его величайшим творением. Ей не дозволено умереть. Она сделала еще один шаг назад, начав разворачиваться…       И монстр, увидев её отступление, внезапно рванул вперед, вытянув руки, чтобы схватить Рене. Доктор Джекилл что-то встревоженно крикнул, и Тосака тоже, но Алиса была молчалива и невозмутима.       Черные когти не дотянулись, приблизившись достаточно близко, чтобы разорвать её блузку, но и только, из-за находившихся позади монстра половинок Бармаглота, которые схватили его за ноги и медленно скользили навстречу друг другу, со струйками пурпурной крови стремительно вливавшимися в разорванные половинки, буквально беря себя в руки.        Рене, зная, что у неё есть всего несколько мгновений до того, как монстр вырвется на свободу, развернулась и убежала, пока позади неё кричал Тосака: — Алиса! Перестань валять дурака и убей его!       — Мы стараемся, папа! — Ответила Алиса, и впервые с первого её появления в квартире, в голосе девочки прозвучало что-то похожее на беспокойство.        Рене не стала ждать, бросившись через столовую на кухню, а оттуда к задней двери, которая вела за зданием. Казалось, дверь распахнулась сама по себе, когда её рука легла на дверную ручку, чтобы мгновение спустя Рене оказалась снаружи, поджидаемая ядовитым туманом.        Но она была гомункулом, созданным Николасом Фламелем. Поэтому ей потребовалась всего секундная концентрация, чтобы собрать магическую энергию внутри тумана и поглотить её своими магическим цепям, используя базовую алхимию, чтобы очистить ману и создать вокруг себя безопасную для дыхания зону.        В её голове всплыла картина карты, и она выбежала на улицу, оглядываясь назад и вперед, чтобы сориентироваться. В квартире больше не было безопасно, из-за монстра, с которым нельзя было справиться достаточно легко, и, что ещё хуже, он охотился за ней. Рене нужно было выйти из ситуации и добраться до безопасного места, где она могла бы использовать браслет, чтобы связаться с халдейцами с просьбой о помощи.       Прямо сейчас самым важным было то, что она не могла умереть. Ей не разрешили. Если она хотела убедиться, что так и останется, то единственным местом, куда она могла пойти, была конспиративная квартира Николаса Фламеля на случай, если всё пойдет не так. Он заставил её запомнить маршрут, и теперь оставалось только…       — Оставайся на месте, моя дорогая, — скомандовал голос, заставив Рене замереть. Монстр одолел Бармаглота? Он так быстро убил мистера Тосаку, мисс Алису и доктора Джекила и последовал за ней?       Однако то, что появилось из тумана, было не огромным зверем, который проломил стену квартиры, а чем-то гораздо меньших размеров. Сначала был виден лишь силуэт, тень на фоне тумана, может быть, в половину роста и в четверть размера девушки, приближавшийся с неким металлическим звуком, пока в её взгляд не встретился с зелёными глаза выглядывающими из-под широких полей шляпы…       — Пьер?       …находящейся на голове того самого рыжего кота, которого она видела всего несколько часов назад, ныне одетого в наряд средневекового аристократа в виде пары толстых кожаных ботинок полностью закрывавших его задние лапы, украшенные медными пряжками, позвякивавшими при каждом шаге прямоходящего кота.       — Да, это имя, под которым вы знали меня, мадемуазель, — сказал Пьер, — но, боюсь, это не то, под которым я наиболее известен. Если вам угодно, то можете называть меня Котом в сапогах или Великий Кот. Честно говоря, для меня это мало что значит.       — Ты… — Это должно было быть более невероятным. Логически она знала, что кошки не умеют говорить, что они не носят одежды и что они, безусловно, не носят таких больших, громоздких ботинок, и всё же мировой порядок очень ясно говорил ей, что так положено. В говорящем коте не было ничего необычного, пока это был именно этот говорящий кот.       — Боюсь, мне нужно, чтобы вы пошли со мной, мадемуазель, — сказал Пье… Кот, поправила она себя, не Пьер.       Рене сделала шаг назад. Если бы она бросилась бежать, то, возможно, смогла бы…       — Это не обязательно должно заканчиваться кровопролитием, — внезапно сказал ей кот, — но моего хозяина не волнует твое состояние. — Он вытянул одну из своих лап, и длинные, острые когти блеснули в тумане, когда они внезапно выскочили из его лапки, достаточно длинные и острые, чтобы Рене была уверена, что они могли легко вспороть её. — Принесу ли я тебя живой или твой труп, для него не имеет значения.       На мгновение горничная подумала о том, чтобы просто перегрузить свои магические цепи, позволив магической энергии в воздухе и внутри ее тела вспыхнуть. Полученная реакция наверняка убьет её, но этого может быть достаточно, чтобы убить и Кота.        Но возможно он выживет, и самое последнее, что она должна была сделать — так просто превратить труды своего отца в прах.       Самоуничтожение не подходило, если она не была уверенна, что оно уничтожит ту её часть, которую они хотели использовать.        А также…       …Превыше всего твоя собственная жизнь…       …она не ослушается единственного прямого приказа своего отца.        Как будто почувствовав её решение, Кот улыбнулась. — Умное решение. Пойдёмте, мадемуазель. Мы не должны заставлять моего хозяина ждать.       Он шагнул в сторону, указывая лапой в туман, в некой пародии на джентльмена, так и не убрав когти, в тонкой угрозе, как с ней разберутся, если она попытается сделать что-то, чего он не одобрит.       Другого выхода не было, ни одного, который не причинил бы её отцу огорчения, и поэтому Рене отправилась вместе со своим похитителем.