Плохой хороший человек

      Ичиро осторожно ступает по каменнистой кладке извилистой дорожки. Белые бутоны монарды тянутся ему вслед, слегка покачиваясь от порывистого прибрежного ветра, и их аромат, свежий и терпкий, пробирается под запахнутое пальто, касаясь оголенной кожи, пропитывает письмо, слегка мнущееся от теплого бриза, и путается в волосах.              «…Dominion Consortium не признает за какой-либо стороной права на доступ к сведениям, относящимся к личности, деятельности или наследию господина Arleli. Данное решение распространяется вне зависимости от степени родства, корпоративной принадлежности, имущественных интересов или иных обстоятельств, которыми может быть мотивирован соответствующий запрос.»              Старинный приземистый домик выныривает из-за пышных кустов сплошным светлым пятном сказочной идиллии, оттеняя яркую красоту предшествующего цветущего сада. Вечнозелёный дуб трясёт широкими ветвями, почти задевая нагретую солнцем черепицу, и щедро осыпает желтым листопадом.       «Личность человека, известного нам как Arleli, никогда не принадлежала общественности и не станет предметом чьего-либо расследования теперь. Господин Рико Морияма посвятил свою жизнь тому, чтобы его имя не существовало отдельно от принятых им решений, и Консорциум намерен уважать этот выбор без каких-либо исключений.»              Поднимаясь по ступенькам крыльца, Ичиро улавливает тонкие отголоски перечной мяты, едва заметные, но чем ближе приоткрытая входная дверь вызывающе красного цвета, тем ощутимее свежеет воздух и угрюмее становится атмосфера. Он касается кончиками заледеневших пальцев выкрашенных в белую краску перил, прислушиваясь к мертвой тишине дома и неторопливо дочитывает письмо. Фоном звучит надсадный скрип половиц.              «На этом данный вопрос считается окончательно закрытым. Дальнейшая переписка по указанной теме не предполагается и не будет рассмотрена. С уважением, Элоди МороПредседательDominion Consortium.»       Приятный запах шоколада врывается в разбавленное солоноватым ароматом моря воздух и беспокойные, словно рой пчел, мысли разлетаются пылью, стремительно забиваясь обратно в темные углы подсознания. Ичиро неторопливо сбрасывает остатки дремотного оцепенения и прячет письмо в карман своего пальто, прежде чем войти в застекленную веранду.              Натаниэль Веснински сидит на старенькой табуретке, прислонившись спиной к косяку прохода в дом и щурясь на яркие рассветные лучи, медленно докуривает сигарету. В льдистой радужке его глаз ещё бушует гроза, когда он ловит прямой взгляд Ичиро, а уголки губ остаются приподнятыми в усталом раздражении. Достаточно было одного взгляда на его лицо, чтобы понять: в уединенном убежище Рико Мориямы его встретило вовсе не то, на что он рассчитывал. А может среди молчаливых стен попросту не нашлось ответов, которые он надеялся получить.              Впрочем, мелькнула в голове мысль наполненная мрачным весельем, разве прославленный Король Воронов когда-либо оправдывал чужие ожидания?              — Доброе утро, — приветственно усмехается Натаниэль одновременно со скользнувшим во взор Ичиро интересом, и тушит окурок мыском ботинка, после чего поднимается на ноги, хмыкнув без всякой насмешки: — Правда, едва ли оно может быть добрым. К слову, отвратно выглядишь.              — Как и ты, — кивает Ичиро, опуская голос до вкрадчивого тембра, старательно пряча собственную усталость; они застывают на недолгое мгновение, позволяя друг другу подстроиться под тягуче тяжелую рабочую атмосферу, а затем Ичиро ведёт головой в сторону дверного проема и спрашивает: — Что там?              Натаниэль медлит несколько секунд, слегка отклоняя голову назад, пряча острый неприятный взгляд в осветленных сводах веранды, и легкомысленно жмёт плечами:              — Ничего нового, — на последнем слове его лицо вновь расчерчивает усмешка, но в этот раз холодная с едва заметным отголоском недоумения: — Но и много странного. Тебе понравится.              «Тебе понравится» в исполнении Натаниэля Веснински всегда означало, что результаты долгих и упрямых поисков выходили за всевозможные рамки и закладывали прочную основу для все новых и новых вопросов. Как человек практичный и привычный к трудностям, он относился к таким находкам с некоторым азартом: бесконечно находить ответы на вопрос «кто такой Рико Морияма?» и делать открытия о его личности, казалось, доставляло ему извращенное удовольствие.              Ичиро слабо улыбнулся уголками губ, неторопливо направляясь в дом:              — Есть предположения о причинах, которые вынудили Рико построить это место? — поинтересовался он мимоходом, когда свежий аромат мяты стал насыщеннее.              — Ты не поверишь, — хмыкнул из-за спины Натаниэль: — Во всем виновата любовь.              Ичиро на мгновение замер и эхом повторил:              — Любовь, — пробуя знакомо-незнакомое слово на вкус.              Что он вообще знал о любви?              Любовь являлась причиной многих бед, поскольку всегда требовала подвигов, а для каждого, даже самого незначительного, подвига нужны были слабоумие и отвага в одном флаконе с безрассудством. Рико Морияма, которого он знал, не испытывал недостатка в умственных способностях или осторожности, более того его можно было назвать человеком расчётливым и хладнокровным, даже бессердечным.              Разве способен он был на любовь?              В просторном холле, полном света от пробивающихся сквозь стеклянный купол крыши солнечных лучей, их встречал растрепанный Кевин Дэй. Тревожно насупив брови, он ограничился приветственным кивком, прежде чем приглашающим жестом указать направление к основному месту изысканий.              Это была комната. Спальня в светлых тонах, обставленная с педантичностью к точной детализации и безупречным вкусом. Словно небольшой музейный зал, созданный с трепетом человека испытавшего необходимость иметь место, в котором можно было бы собирать информацию и выстраивать из неё свои масштабные планы. В этой огромной комнате стояла лишь одинокая софа, обтянутая темной кожей, но зато каждый уголок был посвящен конкретному человеку из окружения Рико с той маниакальной скрупулезностью, которая могла быть свойственна лишь страстно одержимым своим делом людям.              И не нашлось ни фотографии, ни памятной надписи, ни предмета, который можно было бы счесть его собственным. Будто человек, выстроивший этот дом, не оставил в нём и следа своего присутствия.              Рядом с софой, прямо на пыльном полу, были разбросаны несколько игральных досок для го (гобан) с законченными партиями, и судя по слою пыли к ним не прикасались достаточно давно. Кроме одной. Этот гобан отличался тем, что был выполнен из витражного стекла, к тому же стоял он у изголовья, словно только что оставленный в сторону.              Ичиро неторопливо прошёл внутрь, рассматривая схему расставленных камней с несвойственным ему любопытством. Раньше ему казалось, что в душе Рико существовал лишь экси, в котором он с невероятным трудолюбием достигал совершенства, поэтому было крайне необычно открыть для себя эту маленькую страсть младшего брата к настольным играм.              Но даже здесь каждая партия была посвящена грандиозным планам, затрагивающим кого угодно, только не его самого. На гладких чёрно-белых поверхностях камней виднелась аккуратная гравировка букв. «女王» — очевидно, Кевин: в конце концов, Рико не уставал повторять, что гениальный Дэй всегда был, есть и останется вторым, Королевой при Короле. «赤ちゃん» — это, несомненно, Натаниэль, глупый несмышлёныш, не осознающий своего положения и того, что будет навечно обречён оставаться в тени отца. И таких ассоциаций были тысячи — словно Рико принимал в расчёт каждого, кто хоть раз попадал в его поле зрения.              Но для чего?              — С кем он играл? — вопрос слетел с губ непроизвольно, грузно оседая в воздухе, и не имел в сути своей адресата, однако ответ всё же пришел:              — Сам с собой.              Когда Ичиро вскинул взгляд встречаясь с непроницаемыми глазами Жана Моро, тот улыбнулся лёгкой улыбкой, выражающей его радушное дружелюбие, которое так и не дошло до глаз. Этих удивительно острых, словно клинок направленный остриём на врага, глаз.              Что-то похожее Ичиро чувствовал во взглядах «Воронов», фанатично преданных своему Королю.              Кем Рико был для тебя, с искренним недоумением задался вопросом он, или кем стал?              Но вслух спросил иное:              — На чём основан такой вывод?              Жан Моро беззаботно пожал плечами:              — Этот дом – воплощение одиночества, — лёгкость его жеста странно противоречила тяжести сказанных слов: — Уединённое убежище, надёжно укрытое от посторонних взглядов. Рико, я думаю, любил это место — эту тихую гавань, — и потому оно принадлежало только ему.              — Ты действительно так считаешь? — переспросил Ичиро, вкладывая в вопрос сразу несколько смыслов: правда ли Жан, знавший Рико чуть лучше других, считает, что тот вообще способен на любовь; почему любовь к месту непременно означает запрет на чужаков; и, наконец, почему именно одиночество?              Жан рассеянно скользнул взглядом по комнате — будто сам не до конца понимал, зачем здесь находился, — и небрежно обронил:              — А кем был, по-вашему, Рико Морияма?