В объятиях бури

      Она вернулась из ванной и встала поодаль: и от меня, и от камина. Можно подумать тепло и моё присутствие мешали ей собраться с мыслями. В её осанке не было ни вызова, ни напряжения, лишь привычная, отточенная отстранённость: прямая спина, чуть опущенные плечи, взгляд, уходящий куда‑то в сторону, точно в комнате не хватало места для всех её невысказанных слов. Она держалась так, словно в этом тесном помещении чертила между нами невидимую границу, чёткую, непроницаемую, не терпящую вторжений.       Видеть её в моей одежде было чертовски странно, она выглядела другой, какой то новой. Её образ был всё таким же собранным, даже строгим, но в моей огромной для неё кофте эта строгость слегка смягчилась. Словно она сгладила резкие очертания, сделала её чуть менее неприступной. И всё же я знал: это обманчивое впечатление. Никакой беззащитности в ней не было.       Я кивнул на кресло у камина — огонь как раз разгорелся, бросая тёплые отсветы на пол:       — Присядь. Тут хотя бы не пробирает до костей.       Она прошлась взглядом по креслу, по огню, по мне и едва заметно поморщилась, словно сама идея покоя была ей неприятна и чужда.       — Ну или садись на диван, я поищу плед.       И снова молчаливый отказ. Ни «нет, спасибо», ни кивка, ни намёка на то, что она вообще меня услышала и обдумала предложение. Просто непроницаемый высокомерный взгляд в ответ, от которого становилось не по себе.       Моё терпение начинало трескаться по швам       — Знаешь, немного благодарности не помешало бы, — буркнул я, сдерживая раздражение. — Слово «спасибо» ещё никого не убило.       Её взгляд, острый как лезвие, не отрывался от моего лица, будто она считывала каждую тень эмоции, каждую слабину, чтобы ударить точно в неё.       — Не убило. Это ты пытался убить меня.       Она сказала это настолько ровно, без эмоций, что это грозило вывести меня из себя снова.       — Дважды, вообще-то, но кто считает?       Она резко вскинула голову и ударила в ответ так, что слова повисли в воздухе, звеня от напряжения:       — Так что не мне здесь рассыпаться в «спасибо», — выпалила она яростно. — Хватит этой фальшивой обходительности! Твоя показная забота выглядит просто нелепо. Пытаешься прикрыть вину парой дежурных любезностей?       Я чувствовал, как на меня надвигался огромный снежный ком, а спрятаться от снежной лавины было совершенно некуда.       — Чего именно ты от меня ждёшь? Благодарности за милосердие или слёзной мольбы о прощении?       — Ещё не решила, в каком порядке хотела бы их услышать, — ответила она быстро, словно держала эту реплику наготове.       — Хочешь, чтобы я раскаялся и пообещал измениться?       — Ты сделал свой выбор. Не стоит теперь утруждать себя пытаться перекрасить его в благородный оттенок раскаяния.       — Может, у тебя и список имеется всех моих проступков? Расписала, как именно я должен искупить вину? Тогда не буду портить тебе удовольствие от этих фантазий. Я не собираюсь прятаться за оправданиями.       — Мне не нужны твои оправдания. Я слышала их достаточно, чтобы написать целый готический роман, и он был бы невыносимо скучным.       — А что тогда? Неужели тебе хватило бы одного моего «прости»? Ты бы не насытилась этим.       — Твоё «прости» не способно перевесить всё содеянное. Оно хрупкое, как паучий кокон, — почти невесомое, прозрачное. Стоит сделать одно неловкое движение — и оно рассыплется, будто его и не было вовсе.       Я сжал кулаки, голос стал жёстче:       — Значит, ты оставила меня в живых только ради того, чтобы сводить счёты? Тебе нужна кровь за кровь? Что ж, ты её получишь. Но мои ошибки — это мои тени. Они идут за мной, и я не хочу, чтобы они падали на других... как сегодня. Тебе тоже не стоит впутывать в это тех, кому ты не желаешь страданий.       — Если бы знала, что ты станешь так распоряжаться своей жизнью, не оставляла бы тебя в живых. Снова неубедительно играешь то в спасителя, то в монстра, сеющего страх и угрозы. Не хватает смелости не подстраиваться под других и честно показать своё истинное лицо.       Её слова ударили ровно туда, где было больнее всего:       — Ты не знаешь, какой я на самом деле!       — Нет, не знаю, — она выдержала паузу ровно столько, чтобы это прозвучало не как грубость, а как констатация факта. — И не уверена, что ты сам это знаешь.       Слова повисли в воздухе, растворяясь в тишине. Только огонь в камине тихонько шевелился, бросая на стены своё дрожащее мерцание . Мы застыли друг напротив друга. Дождь яростно лупил по стенам, будто пытался пробиться внутрь, но в этой какофонии вдруг возникла крошечная пауза — словно сама стихия дала нам маленькую передышку. В этой короткой тишине стало слышно, как тяжело мы оба дышим. Только сейчас мы осознали, как устали сражаться друг с другом.       Я вдруг отчётливо понял, что мы балансируем на самом краю, где любое резкое движение обернётся катастрофой. Не просто ссорой, не просто обменом колкостями — чем-то, что оставит шрамы, которые не затянутся с рассветом.       Она подошла к камину, поправила заслонку и устроилась в кресле. Оставаясь такой же недосягаемой, как и всегда, сейчас она казалась менее ершистой, позволив одной‑единственной грани своей брони чуть опуститься. И от этого у меня внутри тоже что‑то смягчилось — как будто я увидел крошечный уголок её мира, куда не положено заглядывать.       — Знаешь, я рад, что ты оказалась живучей как таракан, — вырвалось у меня.       Она еле слышно фыркнула, звук вышел коротким и сдержанным.       — Может, ты вообще бессмертная? — продолжил я, скрещивая руки и отводя взгляд, чтобы не выдать, насколько меня это на самом деле тревожит. — Знаешь, о таких вещах обычно предупреждают заранее. Я бы не тратил столько усилий понапрасну.       Я заметил, как она изо всех сил старается не улыбнуться, контролируя каждую мышцу лица и отворачиваясь от меня к камину. И всё же в её глазах, где отражались искры от костра, прыгали довольные чертята: хитрые, упрямые и бесконечно знакомые.