В объятиях бури

      Когда дверь за нами с усилием захлопнулась, я запер её на все засовы: с глухим, окончательным стуком, отрезав нас от всего мира. С плеч сползла насквозь промокшая куртка, с ног сошли увесистые ботинки и с тяжёлым звуком осели в углу, теряясь в полумраке.       Я включил аккумуляторную лампу, поставил на кухонный стол-остров. Тёплый, дрожащий свет поплыл по комнате, выхватывая из темноты знакомые очертания. Фонарь я отнёс в ванную комнату — его холодный отсвет казался насмешливым, подчёркивая тщетность нашей попытки укрыться.       Ветер выл в щелях, голодный и настойчивый, как зверь, и я, сжав зубы, торопливо закрыл все ставни, отсекая этот пронзительный, бесконечный вой.       Потом сходил к дровнице — проверил запасы. Сухих поленьев достаточно. Этого должно хватить до утра, если стихия не обрушит крышу раньше, или если мы сами не уничтожим друг друга, не позволив буре даже вступить в игру.       Взгляд невольно скользнул к кроватям парней, и сердце сжалось от тяжёлой, давящей тревоги.       Как сейчас Майлз? Сумеет ли он выкарабкаться? А Леви… Завтра придётся смотреть ему в глаза, подбирать слова, которые не прозвучат как ложь, и гадать, уцелеет ли между нами хоть тень прежней дружбы.       Мне нужно было сесть и попытаться успокоиться. Руки всё ещё тряслись: то ли от злости, то ли от ледяного, сковывающего душу страха, который пробирался под кожу и не желал отпускать, будто знал, что здесь ему самое место. Ещё несколько секунд — и я мог не успеть, я бы безвозвратно потерял то, что мне дорого.       Уэнсдей расхаживала по хижине, сканируя взглядом помещение, скрестив руки на груди и чеканя шаги в своих грубых ботинках. Она словно пыталась измерить площадь дома, чтобы убедиться, что тут негде спрятаться. Каждый её шаг отдавался во мне раздражением.       Я пытался унять дрожь и холод, пронизывающий нутро от возможной потери небезразличных мне людей, а она оставалась невероятно, ошарашивающе спокойной и невозмутимой, будто не она была причиной всего этого хаоса. Будто это не она принесла с собой бурю в этот лес, в эту хижину, ставшую сейчас клеткой для нас обоих.       — Зачем ты здесь? — я заставил себя посмотреть на неё.       — Я веду расследование. Оно привело меня сюда.       — Теперь я буду вечно первым в очереди подозреваемых в твоих расследованиях?       — Не всё в этом мире сводится к тебе, Тайлер Галпин.       Я приподнял бровь, будто только что поймал её на чём‑то, и бросил с лёгкой ядовитой усмешкой:       — Забавно слышать это от той, кто всегда отводит себе главную роль в своём же мрачном театральном представлении.       Я добрёл до кухни, налил в стакан воды. Пустая надежда на то, что простое действие сможет унять эту тяжесть внутри.       — Ты чуть не погибла. Из-за тебя чуть не погиб невинный человек. Стоило оно того?       — Стоило, — бросила Уэнсдей, но голос чуть дрогнул, выдавая то, что она пыталась скрыть. — У меня был план. Я всё просчитала…       — Отстойный был план — соваться одной в такое место! — я сделал глоток воды, точно надеялся, что холодная струя утянет этот комок бешенства куда‑нибудь вглубь, подальше от горла, где он царапался и мешал дышать. — И как, нашла, что искала, юный Шерлок??       — Я искала одного определённого человека, но его тут нет. А значит, и мне нет ни единого смысла тут задерживаться, — сказала она резко и направилась к двери.       С резким звоном стакан разлетелся на куски, а я вцепился в край кухонной столешницы так сильно, что дерево застонало, покрылось трещинами и превратилось в труху под моими когтями-пальцами.       — Никуда ты не пойдёшь! Если ты ещё не поняла, снаружи смертельно опасно, и спасать там тебя больше некому.       — Ты не можешь удерживать меня здесь. Меня будут искать.       Я провёл рукой по лбу и мокрым волосам, будто это могло помочь стереть с себя копившееся раздражение, но оно только въедалось глубже.       — Это не замок с решётками, Уэнсдей! Это хижина посреди леса, который сейчас сносит ветром. Док сказал не выходить, запереть все окна и при риске обрушения спрятаться в подвале.       — Док — твой новый хозяин? Теперь ты исполняешь его приказы?       Несмотря на бушующую непогоду снаружи, в тишине хижины отчётливо послышался треск раздираемой рубашки на спине. Я закрыл глаза и глубоко задышал. Вдох-выдох, вдох-выдох. Я цеплялся за этот ритм, старался концентрироваться на тишине, отгородиться от её слов, от её взгляда, от всего, что вырывалось изнутри.       Но в этой искусственной тишине, закипая от злобы, я услышал, как она хмыкнула, будто не впечатлённая эффектом, который оказали её слова.       Чёртова дыхательная гимнастика — никогда не помогала, почему она должна была помочь сейчас? Я рывком сдёрнул с себя порванную рубашку, смял её в ком и закинул в бак под кухонной раковиной.       Она отвела от меня округлившиеся глаза и поспешно отвернулась. Даже чересчур поспешно. Краем глаза я заметил, как её растрепавшиеся косички резко взмыли в воздух, словно она пыталась скрыть, что её внимание было привлечено.       — Ты всё такая же упрямая, высокомерная и равнодушная! Тебе плевать, кого ты ломаешь на своём пути!       Она не вздрогнула от моих слов, только взмахнула пару раз ресницами и поджала губы.       — Зачем же ты удерживаешь меня здесь? Так сильно боишься остаться один?       — Я держу тебя здесь, потому что там, снаружи, не просто дождь — там всё летит к черту, и я не собираюсь смотреть, как ты идёшь прямо в эту бурю, будто тебе нечего терять! — я рявкнул это так громко и надрывно, словно разъярённый зверь. Но больше всего меня напугало, что слова прозвучали слишком уязвимо, что даже в этой слепой ярости она могла услышать, как я зависим от неё.       — Если хочешь провести всю ночь в подвале, я с лёгкостью это устрою, — бросил я следом как можно более злобно       — Ты не посмеешь.       — Спорим, что мне не слабо?       Она не боялась и шагнула вперёд, слегка приподняв подбородок, словно бросая мне вызов. Сейчас она напоминала бомбу с часовым механизмом: холодную, безжалостную, смертельно опасную. И это плохо сочеталось с пламенем, бушующим у меня внутри. Одно слово, одно движение, одна искра — и эта ночь закончится для нас раньше, чем буря вступит в свою полную силу.       Когда она стояла так близко, на расстоянии вытянутой руки, я не знал, чего мне хотелось сильнее в этот момент: вцепиться когтями в её тонкую шею или впиться до крови в её пухлые губы, чтобы заставить её хоть на секунду перестать быть такой невыносимой.       Она смотрела прямо в мои глаза, кипящие сейчас злобой, на грудь, тяжело вздымавшуюся в попытке унять ярость, на напряжённые жилы рук и белые костяшки сжатых кулаков.       — Я не из тех, кто прячется от опасностей, — процедила она, чеканя каждое слово. — Но запирать двери от бури бессмысленно: самое страшное уже здесь, таится внутри этих стен.       Раздался оглушительный треск снаружи, которому вторил грохот двери в ванную, закрывшейся за мной. Звук был таким резким, что, казалось, расколол воздух пополам. Я опёрся ладонями о потрескавшуюся пожелтевшую раковину, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Я стискивал пальцы, вжимаясь в край, и пытался собрать себя по частям, удержать на месте, пока изнутри не прорвалось то, что я так отчаянно старался загнать обратно в темноту.       Нет, я больше не совершу ошибку. Даже пальцем её не трону. Нужно просто пережить эту ночь, и она снова исчезнет из моей жизни, как призрак, растворившийся с рассветом. А я останусь здесь, в этой хижине, наедине с тем, что не умеет исчезать.