В объятиях бури

      Итак, раз уж буря загнала меня в эту хижину, не стану тратить время на бесполезные сожаления. Осмотрюсь — в любом укрытии всегда найдётся деталь, которая расскажет больше, чем её хозяин. Здесь оказалось куда чище и прибраннее, чем я себе представляла. Подозрительный порядок для жилища молодых парней. Хижина была аккуратно убранной, и эта чистота не утешала, а тревожила. Не иначе как здесь хозяйничает чья-то тень, прикрытая именем женской заботы, — но я не верила в добрых фей, прибирающих чужие логова.       Слева, у входа, темнела обувница, грубо сколоченная из необработанных досок; рядом — простая табуретка. На вбитых в стену крючках висели вещи: куртки с потёртыми воротниками, шарфы, пахнущие сыростью и дымом. Старые часы тикали на стене, отсчитывая тягостные мгновения в этом бездушном месте, где моё присутствие было нелепой ошибкой.       Справа угрюмо притаился кухонный уголок с минимальным набором всего необходимого. Стол‑остров выглядел так, словно его предназначение — не принимать пищу, а служить поверхностью для мрачных размышлений. Шкафы и столешница занимали минимум места, но казались непропорционально массивными, давящими на пространство. В тусклом свете аккумуляторной лампы на полу поблёскивали осколки разбитого стакана — безмолвное свидетельство того, как легко у Тайлера рушилась выстроенная им самим сдержанность, уступая место слепой ярости. Рядом с кухней, едва заметная в полумраке, притаилась дверь в ванную, как тайный выход из этой сцены, участницей которой я не хотела быть.       Единственная комната дома — большой зал — не дарила ощущения простора, а лишь подчёркивала изоляцию от мира, стены нарочно сжимались, напоминая: отсюда нет быстрого пути назад. В центре, подобно зловещему сердцу дома, высился камин: сейчас в нём лежали холодные пепельные останки старых дров, а рядом стояла дровница, полностью готовая к холодной ночи.       Напротив друг друга стояли два кресла: старые, с потемневшей коричневой обивкой; их изогнутые спинки напоминали скорбные силуэты. Перед камином застыл диван, видавший виды и обращённый к очагу, а перед ним на полу лежал плотный бежевый ковёр из овчины. За диваном, под окном, высился комод: тяжёлый, основательный, с потускневшей фурнитурой; он выглядел как хранитель тайн, не склонный делиться своими секретами, а, скорее, готовый похоронить чужие.       У дальней стены, почти сливаясь с полумраком, стояли две двухъярусные кровати: простые, угловатые, лишённые даже намёка на уют, словно они были созданы не для сна, а для отбывания срока. Между ними, под окном, примостился небольшой комод с четырьмя ящиками. В углу справа, возле кровати, громоздилась бейсбольная атрибутика: потрёпанный мяч, бита с выцветшими наклейками, пара старых перчаток с потрескавшейся кожей. Они казались чужеродными в сдержанном полумраке комнаты, будто осколки какой‑то другой жизни. Его прежней беззаботной жизни, к которой пути назад уже не было.       — Ищешь что‑то определённое? — насмешливо спросил Тайлер. Словно паук, что ступает на мягких лапах сквозь сумрак, он приблизился вплотную ко мне — совершенно неслышно и незаметно.       — Если будешь так подкрадываться, рискуешь узнать, что я ношу с собой в кармане для недружеских бесед.       Угроза скользнула мимо, не оставив следа: он лишь устало закатил глаза.       — Буря может продлиться до самого утра. Я разведу огонь. Садись поближе к камину, если хочешь согреться, — его голос стал мягче, а поза — не такой враждебной, и эта внезапная уступка тревожила меня не меньше, чем его колкость.       — А ещё тебе не помешало бы переодеться. Ты похожа на мокрого хорька. И не только на вид, — добавил он с привычной дерзостью. — Могу найти что‑нибудь подходящее.       Возмутительно! Я остановилась на миг, сверкнула на него глазами, но он уже успел отвернуться к дровнице, предусмотрительно пряча свою победную ехидную улыбку. Он сам уже переоделся в скучный тёмно-зеленый свитшот и нелепые коричневые брюки-карго с бесчисленными карманами.       — Ещё одно неосторожное сравнение, и я начну сомневаться, что ты доживёшь до рассвета!       За окном громыхнуло так, что стёкла жалобно задребезжали, а стены хижины тихо заскрипели, будто натужно прогибались под тяжестью бури. Складывалось ощущение, что дом изо всех сил старался устоять, сдерживая напор ветра каждым своим бревном, каждой старой доской, и этот протяжный, усталый скрип звучал почти как стон.       — Можешь сама взять что‑нибудь из одежды в комоде у моей кровати, — он махнул рукой. — На нижней полке должна быть чистая одежда. Нууу… я надеюсь.       Он занялся растопкой камина, а я обратила свой взор в указанную им сторону, где ещё не проводила осмотр.       На комоде у его кровати лежала стопка книг: в основном старые справочники по выживанию в дикой природе, определители растений и грибов, пособия по первой помощи; карты местности; в самом низу стопки «Управление гневом. Как не выходить из себя и справиться с самой разрушительной эмоцией» Альберта Эллис, Раймонда Чип Тафрейт и «Я считаю по 7» Холли Голдберг Слоан с несколькими закладками. Я не удержалась и задержала своё внимание на последней: провела пальцами по потёртым страницам, по неровным вздутым краям. Словно так можно было понять, сколько раз он возвращался к этим строкам, что именно в них цепляло его. Но книга не спешила выдавать его секреты. Как и весь этот дом.       Что ж, он сам соизволил дать мне согласие провести этот обыск, будто заранее знал, какая участь меня постигнет, специально утаивая то, что действительно могло стоить моего интереса. Моему разочарованию не было предела: на полках комода была только одежда и ничего более: ни писем, ни фотографий, ни малейшей зацепки.       Я прошла в ванную комнату, неся на вытянутых руках его вещи: чёрный лонгслив и чёрные джинсы с ремнём. Дверь тихо скрипнула, и я шагнула внутрь. Фонарь, который оставил здесь Тайлер, отбрасывал вокруг себя скупые отсветы холодного света. Прямо перед собой я смогла разглядеть старую раковину из пожелтевшей керамики. Кран, покрытый ржавыми разводами, глухо капал, отсчитывая секунды с монотонностью погребального колокола. В углу комнаты стоял простой душ с металлической лейкой, похожей на орудие пыток из средневекового подземелья.       Вещи явно были не из стиральной машины, и я осторожно принюхалась: древесные опилки, смола, кофейные зёрна, чуть пережаренные, и что‑то ещё, неуловимое, но такое знакомое.       На крючке для полотенец бесформенной грудой повисли его мокрые вещи, словно ему было всё равно, где и как они окажутся. Я, напротив, бережно раскладывала и развешивала свою сырую одежду на сушилке, будто это был единственный способ удержать равновесие посреди хаоса.       Я переплела волосы как можно туже и скользнула взглядом по старому мутному зеркалу, пытаясь разглядеть сквозь серую дымку не отражение, а лазейку из этой нелепой ситуации.       Лонгслив был слишком велик, свисал с плеч бесформенной тканью, напоминая саван, но я не собиралась выглядеть беспомощной и стянула его узлом на талии, чтобы вернуть себе хоть каплю контроля.       Джинсы пришлось закатывать снова и снова; ремень я затянула, завязав его как морской узел, но они всё равно сидели низко, оголяя тонкую полоску кожи, и это ощущение уязвимости раздражало меня почти так же сильно, как сама необходимость здесь находиться.       Обыск этой комнаты также не принёс ничего стоящего. Трое парней делили это пространство: уход за собой не был их приоритетом, а свои потребности они сводили к базовому набору. Удивительно, но при всём этом в комнате не было настоящего хаоса, лишь некая небрежность. И ни намёка на женское присутствие: ни одной вещи, которая могла бы принадлежать девушке или быть ею подарена.       Не успев отогнать от себя назойливую картину из видения, я снова увидела эту злополучную сцену: золотистые кудри Тайлера, озарённые солнцем, его ореховые глаза, светящиеся от счастья, и руки, жадно тянувшиеся к кому‑то, кого он так страстно желал поцеловать. Меня вновь будто ударили под дых, мысли спутались, как нити в клубке, и невозможно было найти ни одной, которая не вела бы к отчаянию. Даже воздух вокруг, казалось, пропитался горечью, и каждый вдох приносил не облегчение, а новую боль, оседая где‑то глубоко внутри, как пепел.       Я стиснула кулаки так сильно, что ногти оставили на коже тонкие острые полумесяцы. Эта боль была нужной — она держала меня здесь, в настоящем, не позволяя раствориться в пророческих образах. Но тяжесть в груди давила всё сильнее, будто кто‑то сжимал сердце железной хваткой. Оставалось лишь ждать: либо эта хватка понемногу ослабнет, либо я просто растворюсь в боли и исчезну, не оставив даже следа.