В объятиях бури

      Мы сидели на тёплом пушистом ковре, облокотившись на диван и вытянув ноги к огню. Пламя в камине вздрагивало, отбрасывая на стены живые тени, — будто в комнате шептались призраки наших невысказанных страхов.       Я пыталась понять, что согревало меня больше: пылающий камин, разливающееся по телу тепло от чая с бурбоном или близость Тайлера. В этой зыбкой, обманчиво уютной тишине любой из этих источников тепла казался одинаково опасным — словно всё вокруг балансировало на грани: ещё миг, и уют обернётся испепеляющей бурей.       Тепло обволакивало, убаюкивало, и в этом была своя ловушка — слишком легко было поверить, что сейчас можно не думать ни о чём важном. Но я не собиралась позволять себе эту слабость.       — Тот, кого ты называешь Док, почему он наорал на тебя за превращение в Хайда?       Тайлер на мгновение замер, будто прислушиваясь не ко мне, а к чему-то внутри себя — к глухому рычанию, таящемуся под рёбрами.       — Здесь нас учат держать Хайдов в узде, избегать неконтролируемых трансформаций и не выпускать своих монстров на волю без крайней необходимости.       — Это возможно? Каким образом?       Он провёл ладонью по лицу, стирая с него усталость, и ответил спокойно и ровно, но с той тяжестью, которая появляется, когда говоришь о вещах, стоивших тебе слишком дорого:       — Надо успеть поймать момент перед превращением, когда ты находишься на грани, и качнуть маятник в свою сторону. Очень сильные счастливые воспоминания позволяют задержаться в человеческом облике чуть дольше… а иногда и вовсе избежать превращения в Хайда. Главное — представить всё максимально ярко и осязаемо, будто ты находишься внутри этого момента.       Я упрямо ждала продолжения, и он, будто сдавшись под моим молчанием, заговорил дальше:       — Каждому помогает что-то своё. Я пробовал представлять своё относительно счастливое будущее: где меня больше не ищет полиция, не преследуют другие изгои или нормисы, страждущие стать мне хозяином. Будущее, где меня не будут одолевать постоянная злость, чувство вины и сожаление. Я пытался… но сам себя не обманешь. Это лишь мечты, а не воспоминания. Это не сработало. Затем мы решили попробовать детские воспоминания — у многих работает именно это. Я представлял время, когда мама ещё была жива, была рядом, время, когда мы были одной семьёй. Но эти картины… они омрачены. И, хуже того — они не совсем мои.       Тайлер запнулся, словно слова царапали ему горло.       — До нашей встречи в том году я помнил маму лишь обрывками: её глаза, её улыбку, руки, гладившие меня по голове и смахивающие слёзы. Это всё, что у меня было. Все истории о нашей семье мне рассказывал отец, пока я не вырос. Я видел нас счастливыми на старых фото, просил рассказывать о маме снова и снова, представлял наши будни так красочно и ярко… Наверное, в какой-то момент мне стало казаться, что это мои собственные воспоминания. Но это не так. Это не мои настоящие воспоминания. А реальные… они не приносят ничего, кроме страданий.       Тайлер отвернулся на мгновение, и я поспешила сделать глоток из кружки, чтобы тугой ком в горле ослаб, позволив снова дышать ровно.       — Я пытался снова и снова, пробовал концентрироваться на наших с отцом счастливых моментах. Когда я был ещё слишком мал, чтобы прочувствовать всю горечь утраты, отец отвлекал меня, приобщая к своим любимым занятиям. Я представлял, как впервые сам поймал рыбину, а отец похвалил меня, похлопал по плечу. Между прочим, целых 640 граммов коричневой форели, совсем неплохо для юного мальца без особых навыков. Отец так часто рассказывал эту историю друзьям, коллегам и соседям, что и я хорошо помню детали до сих пор.       Тайлер говорил об этом с лёгкой усмешкой, и в его взгляде мелькало то самое мальчишеское довольство, будто он на миг снова оказался там, у реки, с удочкой в руках. Но в его голосе уже сквозила горечь, разъедавшая светлые образы.       — Эти воспоминания давали мне силы на какое-то время. Но стоило хрупкой опоре чуть ослабнуть, как ненависть и старые обиды тут же застилали глаза густой пеленой, и я снова срывался, раз за разом. Я правда пытался понять его. Не оправдать, не забыть всё плохое, а просто увидеть, что за его строгостью, за его отстраненностью, возможно, пряталось что‑то ещё. Может быть, он просто не знал, как любить меня иначе...       Я старалась держать лицо ровным, будто мне всё равно, но чувствовала, как внутри что‑то трещит по швам. В груди оседала холодная тяжесть — было одинаково горько и за Донована, чья жизнь оборвалась так нелепо, и за Тайлера, которому теперь одному тащить эту ношу. Я изо всех сил цеплялась за привычное равнодушие, чтобы не дать ему рассыпаться прямо тут.       — То есть этот метод оказался не особо рабочим.       Он хмыкнул, будто пытаясь спрятать за иронией что-то слишком уязвимое, и добавил более тихим голосом :       — Вообще-то, есть кое‑что, что мне помогало. Ты. Но, наверное, не стоит это рассказывать и ещё больше потворствовать твоему эго.       Он усмехнулся, но мой взгляд оставался таким пронизывающим, что не оставлял ему шансов сменить тему. Тайлер откинул голову на диван и закрыл глаза.       — Я всё время возвращаюсь к тому вечеру — к Вороньему балу, где мы были вместе. Только это воспоминание усмиряет моего Хайда. Чёрт, я тогда был горд собой, словно мальчишка. Самая красивая девушка на балу пришла туда вместе со мной. Я, конечно, тоже был не промах, но всё равно недостаточно хорош для тебя. Но я смотрел и не мог поверить: ты танцевала будто для меня одного, будто в этом зале остались только мы, и нам никто не может помешать быть вместе. Я был безумно счастлив в тот момент. Весь мир умещался в твоих глазах, и больше мне ничего не было нужно.       Его голос звучал теперь иначе: тише, без привычной резкости, будто он сам боялся спугнуть это воспоминание.       — Так странно… Мы причиняли столько боли друг другу раз за разом, но воспоминания о том вечере — самые сильные, самые счастливые, что остались в моей жизни.       Он открыл глаза и медленно перевёл взгляд на меня.       — Ты — самое лучшее, что у меня было.       Его мягкий взгляд быстро переменился, в них читалось удивление и беспокойство, как бывало, когда я приходила в себя после видений в его сильных руках. И ещё там было столько ласки, нежности и чего‑то большего, что он пытался скрыть, блуждая взглядом по моему лицу и сокращая расстояние между нами.       Тайлер легко и невесомо дотронулся до моей щеки, стирая большим пальцем предательски накатившие слёзы, пока не утопил меня окончательно в своей нежности, покрывая всё лицо поцелуями. Он лишь мимолётно коснулся моих губ, но я не собиралась его отпускать.       Он ответил резко и отчаянно, будто, наконец, уступил после долгой осады. Но в следующий же момент отстранился, нахмурился и бросил с ядовитой ухмылкой:       — Нам не стоит продолжать. Не желаю становится объектом твоего расследования. Или это твоя новая изощрённая пытка?       Так много чувств, разрывающих меня изнутри, так много едких слов, готовых вырваться наружу и снова всё испортить. Я не стала ничего объяснять. Объяснения всегда пахнут оправданием, а я в них не нуждаюсь.       — Моя? — уголок моих губ дрогнул в намёке на усмешку, взор снова тянуло к его губам. Его лицо оказалось слишком близко, и тишина между нами натянулась до предела, звеня, как струна, готовая лопнуть.       Я потянулась к нему всем телом, наклоняя голову для поцелуя, и замерла в паре сантиметров. Напряжение висело в воздухе, как притяжение двух магнитов, уже дрожащих от силы, что тянет их друг к другу. Я ещё могла бы отстраниться, но не стала: сопротивление бесполезно. Эта неумолимая сила всё равно сомкнёт расстояние.       Он снова ответил на поцелуй: жадно, остервенело, будто этот шанс — единственный, и судьба больше не подкинет ему другого. Руки так крепко обхватывали меня за талию и притягивали к себе, будто он трогает меня в самый последний раз.       Его тепло было таким упрямым, таким настойчивым, что на миг я почувствовала, будто лёд во мне поддаётся, трескается и готов уступить совсем. Внутри вспыхнуло что-то яркое, настоящее, живое. Даже если его поцелуй снова был сладкой ложью посреди промозглой правды, я хотела застыть в этом мгновении навечно, вычеркнуть из памяти всё, что было до, и что неизбежно придёт после. Но реальность не собиралась быть милосердной: она грубо вытолкнула меня обратно.       Тайлер мягко отстранился и попытался встать. Слова давались ему с трудом, вырываясь рваным шёпотом и отражаясь на лице маской страданий:       — И без твоих садистских опытов понятно, что у меня проблемы с контролем. Если ты сейчас коснёшься меня снова, я уже не смогу остановиться.       Мы оба стояли на коленях друг перед другом, освещённые красными всполохами камина, будто алым запрещающим светом по дороге во тьму.       Я цепко держала его взгляд, не моргая, будто этим неподвижным, твёрдым взглядом пыталась сказать то, чего не могла произнести вслух: за маской отчужденности прячется желание не быть одной в этой буре и готовность быть опорой, если буря накроет его самого.       Эхом в моей голове прозвучало: «Уступи место этому прекрасному хаосу».       Я сделала паузу, взвешивая каждое слово, и потянулась ближе к нему, нащупывая кончиками пальцев его руку.       — Я буду твоим контролем. А ты будь моим хаосом.