В объятиях бури

      Я вздрогнул и проснулся, Уэнсдей не было рядом, и я резко огляделся. Она стояла у окна с раскрытыми ставнями, задумчивая, будто прислушивающаяся к тишине.       Из окна хижины открывался вид на лес: величественный и словно погружённый в раздумья после недавней бури. Поваленные стволы и разбросанные ветви напоминали о недавней ярости стихии, но теперь всё стихло, и природа будто затаила дыхание, приходя в себя.       Я спешно отыскал одежду, натянул на себя и осторожно подошёл к её тонкому силуэту, чёрному на фоне луны, будто вырезанному из самой ночи.       Луна, огромная и величественная, напоминала нам о другой судьбоносной ночи, которой она была свидетельницей. Её лучи струились сквозь ветви, нежно обнимая изломанные силуэты деревьев. В этом лунном сиянии лес казался не пострадавшим, а преображённым, словно прошёл сквозь испытание и стал только прекраснее.       Я мог лишь догадываться, о чём именно Уэнсдей думает в этот момент, её спина была идеально прямой и напряжённой. Она уже успела надеть чёрный кружевной лифчик и чёрные джинсы, и эта собранность не сулила мне ничего хорошего.       — Привет, — тихо, почти шёпотом произнёс я.       Она обернулась ко мне: в лунном свете её силуэт казался одновременно хрупким и неукротимым. В глазах тлел сдержанный огонь, каждая черта лица была заострена от напряжения. В этот миг она была не просто прекрасна — она была ослепительна, словно сама ночь отдала ей всю свою силу.       — Значит, так ты думаешь?       Я увидел в её руке своё письмо и внутри всё сковало холодом. Проклятье!       — Нам лучше быть как можно дальше друг от друга? Ты бы всё отдал, чтобы никогда больше со мной не встречаться? — листы бумаги в её руках дрожали от ярости.       Я нервно сглотнул и попытался отшутиться:       — Я ведь написал там много хорошего. Обязательно акцентировать внимание именно на этих словах?       — Не слышу ответа на свой вопрос!       Всё слова утонули где-то под горлом и казались слишком пустыми и незначительными в попытке объясниться.       — Я пытался сделать всё правильно. Так, как будет лучше и безопаснее для тебя.       — Откуда тебе знать, что для меня лучше?       — Я лишь пытался оградить тебя от того, что могу натворить снова. Я давно не делал ничего, что было бы хоть на йоту правильным. Это казалось мне верным решением для нас обоих.       — Выходит, правильно исчезать, прикрывая благими намерениями свою трусость?       Буря, вырывающая деревья с корнями и сносящая потоком горных вод мелкие строения на своём пути, теперь словно клокотала внутри неё. Но голос её оставался ровным — от этого было только страшнее.       — Как ты посмел решать за меня, Галпин, когда ты сам не знаешь, что делать со своей жизнью?       Даже её колючий взгляд не мог царапнуть сильнее мне по сердцу, чем эти острые как шипы слова.       — Что ж, справедливо, — выдавил я. — Я не знаю, что мне делать со своей жизнью. Но я точно знаю, что не хочу быть тем человеком, который снова причинит тебе боль.       — Я не боюсь боли, Тайлер. Боль тоже хочет, чтобы её чувствовали. И она не оставит нас, покуда мы живы. Вопрос не в том, настигнет ли она нас, а в том, стоит ли она того, что мы пытаемся удержать. И хватит ли у тебя сил заплатить назначенную цену.       Я смотрел на неё и понимал: она не просила меня быть идеальным. Она просила не решать за неё. А я взял и сделал самое глупое и самое трусливое, что мог.       Она отвела в сторону мою руку, тянущуюся к её щеке, и у меня кольнуло в груди.       — Что ты думаешь сейчас?       Она смотрела так, словно могла видеть не только сквозь стены, но и сквозь оправдания. Это одновременно и пугало, и притягивало меня.       — Я не знаю, — признался я честно. — И даже ты, невыносимая всезнайка, не можешь знать, что нас ждёт впереди. Не можешь представить, что ещё может произойти по моей вине, и сумею ли я удержать ту тьму, что живёт во мне.       Её прямой взгляд был полон внутренней силы и спокойной, выкованной твёрдости.       — Я точно знаю, что мы будем продолжать причинять друг другу боль. Так или иначе. Осознанно или нет. Но это не повод сбегать. Расстояние не притупляет боль, а делает её ещё глубже, будто роет невидимую могилу, которую не заполнить только словами.       Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, словно это могло удержать меня от того, чтобы снова всё испортить.       — Я всегда желал этого — быть с тобой, желал так отчаянно, что сам не заметил, как мои желания стали цепями. Порой я не могу понять, что во мне сильнее: чувства, что заставляет отчаянно тянуться к тебе, или жгучая злоба за эту слабость. И самое мучительное — я боюсь, что в какой‑то момент тьма во мне станет настолько громкой, что заглушит всё остальное. И тогда я причиню тебе боль снова. Или потеряю себя в попытке этого не допустить.       Уэнсдей не отвела взгляда. Даже лунный свет, сглаживавший резкие очертания, не мог смягчить её прямой, почти безжалостный взгляд.       — Я не прошу тебя быть безопасным. Не прячь эту злость, не сглаживай углы, будто я разобьюсь от одного резкого слова. Я сильнее, чем кажется. И честность я ценю выше, чем старание казаться лучше.       От её слов вся моя броня начала рассыпаться в прах. Она не стремилась меня сломить, просто не позволяла снова прятаться за маской. И в этой холодной прямоте была своя сила: право быть собой — со всеми трещинами и старыми ранами.       Я притянул её к себе, и она, будто, наконец, сбросив невидимую тяжесть, тихо прижалась ко мне спиной. Она была в моих руках такой хрупкой и в то же время сильной, что это разрывало сердце на части. Мои пальцы чувствовали мягкость кожи, под которой скрывался упрямый, несгибаемый характер. Губы коснулись затылка, и от этой близости внутри всё сжалось: одновременно страшно и до странного спокойно. Она прочла все невысказанные мысли, страхи, сомнения, приняла каждую мою тень и не отшатнулась. И это принятие жгло и лечило одновременно.       На нас лился холодный лунный свет и смешивался с ощущением покоя, глубокого, выстраданного, будто сама ночь бережно укрыла лес, залечивая его раны. И в этом контрасте — между недавним хаосом и нынешней тишиной — было что‑то безжалостно честное: напоминание о том, как природа умеет и бушевать, и утешать.       Мы стояли, обнявшись бесконечно долго, она любовалась луной, а я не мог оторвать глаз от неё. Её бледная кожа казалась ещё более неземной в этом голубоватом свете и такой холодной, будто в её жилах текла не кровь, а сам лунный свет. Эта холодность ничуть не отталкивала меня, а наоборот, обжигала, а тонкая шея так и звала меня впиться в неё губами со всем возможным остервенением.       Я осторожно поцеловал её в плечо, провёл пальцами по точёным ключицам, проверяя, не рассердится ли она, не испортил ли я момент. В ответ она чуть сильнее прижалась ко мне спиной, и я не смог удержаться от поцелуя в словно выкованную из мрамора длинную шею, глубоко вдохнул её запах. Она облокотилась на меня, запрокинув голову, подставляя шею, и в этом жесте было столько доверия и вызова одновременно, что у меня перехватило дыхание. Я покрывал поцелуями её кожу, слегка колючую от набежавших мурашек, и она млела в моих руках, изгибаясь так, чтобы я не пропустил ни единого сантиметра.       Напряжение внутри меня рвалось наружу. Я резко стянул зубами лямку её бюстгальтера с плеча, и рука сама скользнула внутрь — к её груди. Она издала короткий стон и вцепилась в подоконник до побелевших костяшек. Я потянул вниз молнию её джинсов одной рукой, и ладонь уверенно легла на покатое бедро. Но её рука накрыла мою: лёгкая, но непреклонная, и остановила всё одним касанием.       Всего доля секунды, а внутри меня всё рухнуло: непонимание, обида и страх быть отвергнутым сплелись в тугой, ледяной узел.       А в следующий миг она уже толкнула мою руку вниз, призывая ускориться. Она не обманывала, когда сказала, что причинит мне боль снова, ей было не слабо, она знала в этом толк. И я понимал: я тоже не смогу её навсегда уберечь: ни от себя, ни от мира, ни от той всепоглощающей тьмы, что живёт в нас обоих. Но в эту минуту, под холодным светом луны, мне хотелось верить, что боль, которую мы причиняем друг другу, — это тоже своего рода язык. Язык, на котором мы понимаем друг друга лучше, чем на любом другом.       В этот час мы узнавали друг друга заново, открывались шире, чем прежде, и в этой откровенности обретали пугающую свободу.       Это совсем не напоминало тот первый раз, когда мы двигались будто во сне — словно пробуждали хрупкие грёзы, окутанные тонкой дымкой ожиданий.       Теперь всё было иначе. Между нами будто рушились последние преграды.       Мы больше не прятались за полунамёками и не пытались казаться кем‑то иным. Не утаивали своих желаний, обнажая каждый скрытый изгиб души. В этом взаимном обнажении было не только доверие — в нём жила страсть, рождённая не из желания скрыть пустоту, а из смелости эту пустоту признать и заполнить друг другом. Мы, наконец, перестали играть роли и позволили себе быть просто двумя людьми, которые нашли друг в друге своё самое глубокое, самое тёмное и самое настоящее отражение.       Снаружи стояла такая тишина, что слышно было, как шелестит на ветру уцелевшая листва. Природа, выдохшись после яростной схватки, наконец, затихла, прильнув к земле, будто из последних сил цепляясь за покой, пока оглушающая, бездонная тишина ночи не нарушилась сладостным экстатическим криком.