Цена мира

Упавший маршал французской армии захлебнулся собственной кровью, хватаясь за сломанный нос. Французские офицеры, до этого момента готовая выхватить сабли, замерла, ошеломленная тем, что «ангельский» русский царь только что превратился в разъяренного зверя. Александр стоял, тяжело дыша, его белые крылья, до этого момента прижатые к спине, расправились, закрывая собой Аракчеева, словно он был единственным, что имело значение в этом мире для монарха. В глазах Александра больше не было усталости — только ледяная, бездонная ярость человека, который слишком долго позволял себя унижать. Наполеон замер, останавливаясь не так далеко от своего маршала, что корчился от боли, мир для него сузился до одной единственной картины. Его Александра ангел — нежный, хрупкий, с глазами, полными боли за свой народ. Пачкает свой сапог об одного из его лучших маршалов Франции. — Восхитительно… — выдохнул он, чувствуя, как где-то в груди разгорается пожар. Не гнев, будь на месте этого никчёмного человека даже сам Бонапарт, мужчина не мог злиться на своего возлюбленного. Наполеон испытывал восхищение, неописуемый восторг. Чистое, обжигающее, непристойное восхищение. Этот человек, которого он считал раненным лебедем, только что разбил череп наглецу с грацией балетмейстера и жестокостью палача. Крылья за спиной Александра расправились, защищая этого надоедливого Аракчеева, белые перья впитали багрянец заката, и Наполеон понял: перед ним не посланник бога. Перед ним сам бог войны в обличье земного царя. Романов резко перевёл взгляд — два куска сибирского льда — впились в лицо корсиканца. — Вы находите это забавным, сир? — голос русского императора звучал низко, с хрипотцой, от которой у французских офицеров побежали мурашки по спинам. — Ваш маршал посмел назвать меня падшей женщиной. Я всего лишь преподал ему урок анатомии — показал, как русский сапог целует французскую морду. Бонапарт шагнул вперед, игнорируя своего маршала, что держался за разбитый нос, из которого хлещила кровь, похоже, ручкой царь хорошенько так ударил, ведь помимо разбитого носа у маршала была разбита губы об осколок зуба. Наполеон смотрел, не отводя глаз, на своего ангела с восхищением, чувствуя, как в штанах становится тесно от этой демонстрации силы. Когда до сознания Бонапарта дошли слова Александра о «падшей женщине и русской шлюхе», лицо завоевателя Европы на мгновение исказилось. Вся та маска восхищения, что держалась на его губах, треснула, обнажая под собой холодную, безжалостную ярость. Он был в бешенстве от того, что кто-то из его собственных людей посмел называть такого прекрасного человека, как Александр, шлюхой. — Вы только что оскорбили императора, который мог бы стать моим союзником. Более того… — голос Наполеона был тихим, но каждый французский офицер побледнел до цвета свежего снега. Сделал паузу, глаза корсиканца потемнели до цвета грозового неба. — Вы посмели очернить честь российского монарха. Маршал, всё ещё корчившийся в пыли, попытался что-то прохрипеть, но Наполеон лишь бросил на него взгляд, полный такой ледяной ненависти, что несчастный мгновенно замолчал, вжимаясь в землю. Бонапарт подошел к нему вплотную, сапог француза беспощадно наступил на руку маршала так, что можно было услышать звук ломающихся костей. Звон хрустнувших фаланг прозвучал приговором тишине. Наполеон смотрел, как его маршал корчится в пыли, но чувствовал лишь одно: ненависть к человеку, кто посмел надругаться над светлым образом его ангела. — Увести его с моих глаз, — злобно прошипел Бонапарт, поднимая ногу. — Его судьбу я решу потом. — Отвернувшись, бросил через плечо мужчина, убирая руки за спину. Александр, следящий за происходящим, хранил молчание, возвращаясь себе самообладание, что было крайне тяжело. Он стоял, тяжело опираясь на плечо Аракчеева, который, несмотря на разбитую бровь, смотрел на своего императора с обожанием, граничащим с религиозным экстазом. Русский царь чувствовал, как внутри него всё ещё клокочет ярость, смешанная с чем-то пугающе сладким. Все же как приятно было выпустить злость, что бушевала в нем. — Ваше величество, — голос Наполеона сменил свою властность на нежность. — Я приношу свои глубочайшие извинения за дерзость своего маршала, уверяю, он понимает наказание за свою дерзость. Или же вы желаете получить голову моего маршала на золотой блюдечке прямо к вашим ногам? Тихо выдохнув, игнорируя француза, Александр обратил свой взор на своего человека, мягко утирая кровь с лица Аракчеева. — Как вы? Что-то болит? — с тревогой в голосе переходя на русский встревожено спрашивал монарх. Алексей Андреевич — этот железный человек, который гнул спины генералам и перекраивал карту России, — перед своим царём вдруг стал податливым и крайне ручным. Его глаз, тот самый, что не моргнул, когда военный министр сворачивал шеи бунтовщикам, сейчас смотрел с обожанием и благодарностью на монарха, когда тонкие, пахнущие лавандой пальцы Александра касались его разбитой брови. — Пустяк, ваше величество, — голос Аракчеева сел до хриплого шёпота. — Я бы и жизнь отдал за вашу честь. Эта французская… тварь… — Тише, Алексей Андреевич, — перебил его Александр, и в этом «тише» было столько бархатной власти, что даже Наполеон, не понимающий ни единого слова, услышав только тон, стоявший в двух шагах, почувствовал, как электрический разряд прошёлся по позвоночнику. — Вы ранены из-за меня. Это я должен просить прощения. Русский царь — тот самый, кого Европа считала мечтательным либералом, — сейчас, растягивая рану, щурил глаза. — Мой дорогой Алексей Андреевич, вас хорошенько приложил этот надменный француз, рану только зашивать, думаю, нам стоит вернуться, пока вы не истекли кровью, — приложив свой носовой платок к ране, Романов наконец-то устало выдохнул. Бонапарт стоял неподвижно, прожигая взглядом фигуру Александра. Тот, игнорируя его, сосредоточино смотрел над своего раненого министра, утирая его кровь с таким трепетом, словно перевязывал не простого смертного, а само русское будущее. Император французов чувствовал, как в груди закипает странная, горькая смесь ревности и жгучего любопытства: этот человек, только что разбивший лицо маршалу с жестокостью дикого зверя, сейчас дрожал над Аракчеевым, как мать над больным птенцом. — Вы поразительны, государь, — не выдержал Наполеон, и его голос, лишённый обычной напыщенности, прозвучал хрипло, почти интимно. — Только что вы свергли одного из моих лучших воинов в пыль, а теперь… — он сделал шаг вперёд, не обращая внимания на офицеров, застывших статуями вокруг, — теперь вы нежнее весеннего ветра. Как в вас уживается этот лед и это пламя? Романов застыл с платком у лица мужчины. Его плечи дрогнули — то ли от усталости, то ли от ярости, всё ещё гулявшей по телу электрическими разрядами. — Вы позволили своим псам лаять на меня... — голос северного ангела звучал как треск ломающегося льда на Неве, его французский был привычно на высоте. — Хотя сами говорили, что ваши маршалы воспитанные. — Я признаю, Александр, что был неправ, но я не думал, что они... — Наполеон не успел закончить, ведь жестом Александр приказал ему молчать. — У меня нет времени на оправдания, сир, мой министр ранен, и пока мы спорим, он истекает кровью, — спокойно, с ноткой стали в голове заявил Александр, уже отворачиваясь. — Переговоры закончены, сир. Сейчас я должен, как монарх, позаботиться о своём верном министре, что, защищая мою честь, был ранен вашим маршалом, которому не мешало бы отрезать язык, знаете ли. Наполеон замер, глядя в спину уходящему Александру. — Отрезать язык… — прошептал корсиканец, и в этом шепоте не было угрозы, лишь странное, болезненное признание. — Какая прелестная жестокость. Он сделал шаг вслед за ними, но остановился, когда Александр, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Не следуйте за мной, сир. Мое терпение сегодня исчерпано. Если вы хотите продолжить наш диалог, сделайте это завтра. И, ради всего святого, уберите этот мусор с дороги. Наполеон усмехнулся, глядя на корчащегося в пыли маршала, чья рука была раздроблена сапогом императора. Которого так и не удосужился кто-то убрать.

***

— Ваше величество, — прохрипел Аракчеев, когда они уже были в походном лазарете, где мужчине на разбитую бровь наложили швы, и мужчина, прислонив голову к изголовью ванной койки, смотрел на Александра. — Вы не должны были… Это недостойно вашего сана. Рамонов, сидевший на стуле около койки, держал в руках нож, в другой же яблоко. Очистив фрукт от шкуры, Александр разделил яблоко на дольки, как делал это для братьев и сестёр, когда те болели столько раз, что это действие было уже отточено. Монарх не ответил сразу. Лезвие ножа, тонкое и острое, как его собственное терпение в этот день, бесшумно срезало длинную, непрерывную полоску кожуры. — Недостойно? — Александр поднял взгляд. Его глаза, обычно холодные и отстраненные, сейчас потемнели, в них плясали отблески свечи, превращая их в два глубоких омута. — Алексей Андреевич, вы говорите о достоинстве сана, когда этот корсиканский выскочка позволил своим псам лаять на мою империю? Он протянул Аракчееву дольку яблока, наколотую на кончик ножа. Алексей, чье лицо, несмотря на свежие швы, выражало почти болезненную преданность, послушно приоткрыл губы, принимая угощение. В этом жесте было что-то пугающе интимное, выходящее далеко за рамки отношений монарха и его верного слуги. — Вы — моя рука, — тихо продолжил Александр, откладывая нож и беря в руки чистую льняную салфетку, чтобы вытереть пальцы. — Если кто-то ломает мою руку, он ломает меня. А я не позволю никому ломать себя. — спокойно заявил Романов, чуть помедлив, но все же добавив: — Только один человек на этой грешной земле мог ломать меня... И того больше нет на этом белом свете. — Ваше величество, — голос Аракчеева дрогнул. — Этот маршал… Он не стоит вашего гнева. Но если вы прикажете, я лично прослежу, чтобы он больше никогда не произнес ни слова. Александр усмехнулся — тонко, почти хищно. — Оставьте его, — отрезал царь, беря дольку яблока, протягивая собеседнику. — Пусть живет с этим позором. Пусть Наполеон смотрит на него и помнит, что бывает, когда его люди забывают свое место. Сегодня я показал ему, что русский царь — это не только балы и либеральные речи. Беря дольку фрукта, министр отвёл взгляд. — Вы все еще скучаете по отцу? — Вопрос Аракчеева, заданный с той прямотой, на которую осмелился бы лишь он один, повис в воздухе тяжелым пологом. Александр замер. Его рука, только что тянувшаяся к блюду с яблоками, застыла в полудвижении. Взгляд императора, секунду назад метавший молнии в сторону французского лагеря, вдруг остекленел, словно он смотрел сквозь стены палатки, сквозь время, в те проклятые мартовские ночи, когда стены Михайловского замка впитали в себя крики, ставшие для него вечным эхом. — Папа… — Александр произнес это слово почти беззвучно, почему-то даже сейчас язык не поворачивается назвать Павла Петровича как-то иначе, даже несмотря на всё, что этот человек заставил его пережить. Александр знал... Прекрасно знал, что папа любил его по-своему, как умел любить тот, кто никогда не знал отцовской и материнской любви. Павел Петрович любил своего сына как умел, с криками, наказаниями, обвинениями, но любил... И Александру было откровенно больно понимать, что все эти годы он не понимал боль и горе родного человека, думая о том, что папа его не любит, хотя это было не так. Александр Романов медленно провел пальцем по лезвию ножа — небрежно, даже опасно, словно проверяя собственную кожу на прочность. Кровь выступила тонкой, почти невесомой нитью, но он даже не взглянул на порез. — Я был там, — начал он, и голос его звучал так, будто каждое слово приходилось вырывать из горла клещами. — В ночь, когда его убили. Я слышал, как он кричал. Кричал мое имя... Ни одно раскаяние или я скучал не вернут мне папу, Алексей Андреевич. Я сирота... — на губах монарха появилась безрадостная усмешка. — При живой-то матери...