Формула боя.

Лихие девяностые ворвались в город вместе с веерными отключениями электричества, ларьками «У дяди Вити» и тошнотворным запахом дешёвого табака, въевшимся в каждую аудиторию. ВУЗ, некогда гордость региона, теперь стоял с выбитыми кое-где окнами, затянутыми полиэтиленом, и с вечно протекающей крышей. Зарплату преподавателям задерживали месяцами, и многие давно махнули рукой, ставя студентам оценки просто так — лишь бы не связаться с какой-либо группировкой, в которой состоял каждый третий. И Лаура Альбертовна, увы, тоже поддалась такому раскладу, чтобы не было лишних проблем. И так с головой хватает... В свои тридцать два она сохраняла ту особую, хрупкую красоту, которую время не портит, а лишь заостряет. Строгие и дорогие, на то время очки, в красивой оправе. Шелковистые волосы цвета тёмного каштана, которые она аккуратно укладывала в строгие прически, обрамляя лицо с острыми скулами и неизменно ироничным прищуром голубых глаз. Она носила тёмные водолазки, купленные ещё в прошлой жизни, и единственный приличный черный приталенный пиджак с позолоченными пуговицами, который берегла как зеницу ока. В аудитории от неё пахло не духами — духи были непозволительной роскошью, — а мелом, старыми книгами и горьковатым запахом крепкого чая, который она заваривала прямо на кафедре в эмалированной кружке... — Итак, господа-товарищи, — её голос разрезал гул аудитории — Начинаем лекцию по теме: «Комплексные числа»… Третьякова! Резко выдернула ее преподавательница. Маша, сидевшая на первой парте вместе с Таней — своей единственной подругой, коротко стриженной пацанкой с вечно задорным зеленым взглядом, — вздрогнула и подняла глаза. Свои карие, как кофейная гуща, глаза. Она смотрела на преподавательницу без страха, но с напряжением. Очередная тройка по контрольной, которую она сама честно прорешала, жгла карман. Она знала на что способна. Поэтому от тройки была не в восторге. Стыд и досада — вот что теплилось внутри блондинки… — Вы в контрольной написали, что мнимая единица в квадрате равна единице. Объясните мне, с каких пор минус превратился в плюс, исключительно силой вашего оптимизма? По аудитории прокатился смешок. Таня тихонько пихнула Машу локтем — мол, держись. Маша стиснула зубы, но промолчала. Перечить не имело смысла. Лаура Альбертовна уничтожала не со зла — она уничтожала за дело. И Маша, при всей своей гордости, уважала это. — Оставьте зачётку на кафедре, — бросила Лаура Альбертовна, отворачиваясь к доске. — Будете пересдавать. Пара закончилась. Студенты стали быстро удаляться в коридор. Таня задержалась у двери, вопросительно глядя на подругу, но Маша мотнула головой, мол «Иди, я догоню». Она осталась, медленно укладывая в потрёпанный рюкзак тетради, чувствуя на себе взгляд преподавательницы. И тут, она произнесла — сухо, почти формально, но без обычного преподавательского металла: — У вас на прошлой неделе две неявки и тройка за контрольную, которую вы писали так, будто заснули на середине. Я закрыла глаза на пересдачу, но дальше так не получится. Понимаете? Маша моргнула. Слова дошли не сразу — она всё ещё смотрела в доску, на размытый след от мела. Потом перевела взгляд на Лауру, и в этом взгляде не было ни дерзости, ни вызова, а только усталость, которая сжирала каждого адекватного человека в то время. — Да, не спала я на контрольной, — тихо, будто оправдываясь, говорила Третьякова. — Я вообще в ту ночь не спала. И в предыдущую тоже... В это время шатенка уже что-то активно писала в ведомости. Услышав студентку, она замерла. Всего на секунду. Затем она снова задвигалась, вычерчивая в ведомости какую-то галочку. — Я не спрашиваю про ваши ночи, — отрезала она. — Я говорю про ваши результаты. Они ниже плинтуса. Это факт. Маша потёрла переносицу, на которой ещё виднелся желтоватый след от старого синяка, и вдруг заговорила... — У меня мать лежачая. После инсульта. Она не встаёт, не говорит почти. Её повернуть надо, накормить, уколы там делать. А по ночам я работаю сторожем на автостоянке у вокзала, потому что только там можно заработать хоть какие-то деньги на лекарства, не влезая в откровенное дерьмо... Так что да, результаты у меня ниже плинтуса. Я согласна. Она сказала это просто, без надрыва, без жалобы — так говорят о том, что стало частью жизни, как утренний подъём или холодная вода из крана. Но в этой простоте и была вся правда: глухая, тёмная, засевшая под сердцем занозой. Лаура наконец подняла глаза. Медленно оторвала взгляд от ведомости и посмотрела на блондинку. У неё были усталые глаза, воспалённые от лампового света, и на дне их — ни жалости, ни страха, ни желания думать о чем-то другом... Погрязла в проблемах. Она закрыла ведомость. Убрала ручку в пенал — аккуратно, как делала всё в этой жизни. Встала, поправила стопку тетрадей и накинула пальто. Движения были медленными, но не потому, что она медлила — скорее, давала Маше время. Или себе. — Тогда вам, наверное, стоит иногда спать. Маша, спите, пожалуйста... С сожалением произнесла она. Слова прозвучали как рекомендация врача: сухо, без тепла, без заботы. Но тон — ниже, тише обычного, — лишал их налёта безразличия. Это не было «берегите себя». Это было «я вижу, что вы на нуле». Маша подняла голову. Их взгляды встретились — всего на пару секунд. В усталых глазах Лауры, на самом дне, под слоем привычной сдержанности, промелькнуло что-то колкое и тёплое одновременно. Дрогнула складка у губ, смягчилась линия бровей — и тут же всё исчезло. Спряталось обратно, как прячут письмо в ящик стола. — Я бы с радостью, — усмехнулась Маша, и усмешка вышла бледной, вымученной. — Но кто вместо меня будет это всё тянуть?.. Лаура не ответила. Она взяла портфель, подошла к двери, уже взялась за выключатель. На секунду задержалась, глядя в тёмный коридор, и бросила через плечо: — Я выключаю свет. Вы скоро? — Да, сейчас! Маша побежала к выходу, выключатель щёлкнул, и аудитория погрузилась в темноту. Выйдя, она прислонилась плечом к дверному косяку и замерла, глядя в глубину коридора. Там, в редких островках света от тусклых ламп, удалялся силуэт шатенки — строгий, прямой, но с мягким, усталым покачиванием бёдер, которое вдруг показалось Маше странно человечным — просто женским. Шаги звучали ровно, неторопливо, каблуки не стучали, а мягко касались линолеума, и было в этом ритме что-то убаюкивающее. Где-то вдали хлопнула входная дверь, и коридор опустел. Маша выдохнула — длинно, с присвистом, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. «Маша, спите, пожалуйста...», — повторила она про себя, глядя в темноту. И то ли фыркнула, то ли почти улыбнулась. Она простояла так еще некоторое время, но тут её будто выдернуло обратно в реальность. Она резко выпрямилась и пошла к выходу, далее спускаясь по старой скрипящей лестнице... Маша толкнула тяжёлую входную дверь и вышла на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, что даже перехватило дыхание. Пахло снегом, сыростью, железом и суровой зимой. Фонарь у входа мигал, рассыпая по асфальту дрожащие оранжевые пятна. У крыльца, привалившись плечом к облезлой стене, стояла Таня. Всё та же колючая, в своей бессменной чёрной куртке и с сигаретой в зубах. Кончик сигареты тлел красным в темноте. Она курила, запрокинув голову, и выпускала дым в морозное небо — длинными, ровными струйками, которые тут же растворялись в темноте. Увидев Машу, Таня выплюнула окурок в снег, растёрла носком ботинка и спросила без злобы, но с лёгким налётом усталости: — Ты чего так долго? Я тут уже околела. Думала, тебя там уже на ночь закрыли. Маша спустилась с последней ступеньки и поравнялась с Таней. Она на секунду замерла, сунув руки в карманы, и бросила короткий взгляд назад. — Да так, — ответила она, пожимая плечами. — Разговор был. Таня хмыкнула, но допытываться не стала. Только глянула на Машу внимательнее — на её бледное лицо, на усталые глаза, в которых что-то едва уловимо изменилось с утра. Не исчезла усталость, нет. Но появилось что-то ещё. Слабое, почти незаметное, как свет далёкого фонаря в конце тёмной улицы. — Ладно, — сказала Таня, застёгивая куртку до самого подбородка. — Пошли уже. А то мать твоя, наверняка, заждалась... Маша кивнула. И они двинулись в темноту — навстречу очередной бессонной ночи.