Формула боя.

Была зима — не просто зима, а зима девяностых, с её особой, беспросветной лютостью. Зима, когда небо над городом висит низкое, белёсое, как застиранная простыня, и даже днём свет еле-еле пробивается сквозь эту толщу, словно сама природа экономит электричество. К вечеру мороз крепчал, и асфальт на стоянке покрывался толстым, матово-белым налётом льда, в котором отражались тусклые фонари — те, что ещё не разбили местные умельцы. Ветер, острый как обломок арматуры, гулял между рядами ржавых «девяток» и облезлых «москвичей», завывал в пустых контейнерах, из которых давно растащили всё ценное, и нёс вдоль покосившейся ограды колючую снежную пыль вперемешку с мазутной крошкой. Маша и Таня сидели у горящей бочки за разговором. Бочка была их гордостью и спасением. Старая, ржавая, из-под машинного масла, она стояла в углу стоянки, у бетонного забора, расписанного выцветшими граффити — чьи-то имена, чьи-то признания, чей-то неумелый пацифик. Бочку им оставил ещё прежний сторож, дед Михалыч. Сегодня они просто наломали ящиков из-под запчастей, накидали обрезков досок, собранных за день у стройки через дорогу, и подожгли. Огонь гудел ровно, жадно, выбрасывая в чёрное небо снопы искр. Маша протянула руки к теплу. Пальцы у неё покраснели от холода, костяшки сбиты — вчера опять была стычка с подвыпившими «братками», не поделившими место для своих «девяток». Ничего серьёзного, так, потолкались, но кулаки до сих пор саднили. Таня сидела рядом на перевёрнутом ящике, натянув на самые брови вязаную шапку — старую, с растянутой резинкой, — и грела ладони о жестяную кружку с чаем. Чай был так себе: кипяток из термоса, пакетик, заваренный третий раз, и пол-ложки сахара на двоих. Но горячий — и то слава богу. Где-то далеко, в микрорайоне, орал «Мираж» и ветер доносил обрывки мелодии, смешанные с собачьим лаем и гулом редких машин. Обычная ночь. Обычные девяностые. Маша достала из кармана мятую пачку «Примы», выудила сигарету, прикурила от щепки, вытянутой из бочки. Затянулась, выпустила дым в тёмное небо. — Ну чё, Лаурка тебя опять оставила после пар? — Таня поднесла кружку к губам, но пить не стала, смотрела на подругу поверх жестяного края с плохо скрываемым любопытством. — Я тебя в коридоре ждала, ждала… Ты вышла от неё через час. И глаза блестели. Что там у вас? Маша затянулась, выпустила дым. Огонь бочки отражался в её глазах, и от этого взгляд казался особенно тёмным, глубоким, непонятным. — Занимается она со мной, — сказала она наконец. Голос прозвучал ровно, но Таня слишком хорошо знала подругу, чтобы не услышать в нём скрытую ноту. Волнение. Или что-то близкое к нему. — Уже недели две. Бесплатно. После пар сидит и объясняет комплексные числа. Говорит, у меня мозги варят, просто зажрали меня проблемы. — Ого! — Таня присвистнула. — Лаурка сказала, что у тебя мозги варят? Она еще и комплименты раздаёт? Ха-ха-ха-ха-ха! Пихнула та в плечо подругу. — Это не комплимент, — Маша усмехнулась, но как-то криво. — Это диагноз. Она меня гоняет так, что пар из ушей идёт. Но… знаешь, Тань, она… она другая. Когда мы вдвоём. Не такая, как на парах. Там она как айсберг — резкая, холодная, каждое слово бьёт наотмашь. А когда мы одни… ну, в аудитории после пар… она тише становится. И взгляд у неё другой. Тёплый… Я же тоже не дура, вижу, что отношение другое ко мне. Она замолчала, уставившись в огонь. Таня подалась вперёд, забыв про чай. Любопытство распирало её так, что она чуть не подпрыгивала на ящике. — Тёплый? — переспросила она, выделяя слово голосом. — Ты сказала «тёплый»? Лаурка, у которой взгляд как позёмка в феврале? Машка, колись давай! Ну вот неповерю! Маша вздохнула, стряхнула пепел в бочку. Она не привыкла говорить о таком. Вообще не привыкла говорить о чувствах — это Танька могла часами рассуждать о справедливости, о верности, о том, как устроен мир, а Маша всегда больше действовала, чем болтала. Но сейчас слова подступали сами, и удержать их было трудно. — Она на меня смотрит. По-особенному. Не как на студентку. И не как на обузу. Она… — Маша запнулась, подбирая слово. — Она замечает. Понимаешь? Замечает, когда я не выспалась. Замечает, когда я голодная. Она бутерброды приносит, Тань. Хлеб с маслом. Сама, наверное, недоедает — у них зарплату не платят, — а мне тащит. И ничего не говорит, просто кладёт на край стола и отворачивается. Как будто стесняется. Таня слушала, затаив дыхание. У неё самой с Лаурой Альбертовной были сугубо деловые отношения: преподаватель — студентка, ничего личного. Но она видела, как менялась Маша в последние недели. Как она стала рассеянной, как начала пропадать после пар, как перестала материться, а это уж совсем было на неё не похоже. И теперь пазл складывался. — А она… — Таня замялась, не зная, как спросить. — Ты ей тоже? Ну, того? Маша долго молчала. Потом медленно повернулась к подруге, и Таня увидела в её глазах то, чего никогда раньше не видела. Растерянность. И что-то ещё — глубокое, спрятанное, почти болезненное. Так Маша смотрела только на мать, когда та после инсульта пыталась сказать что-то и не могла. — Я не знаю, — тихо ответила она. — Я не понимаю, что это. Меня к ней тянет, Тань. Неистово. Она говорит — а у меня внутри всё замирает. Она руку на стол кладёт — а я думаю, какая у неё кожа светлая. И пальцы длинные. И мел этот дурацкий, которым она пишет, он всё время крошится, а она ругается сквозь зубы, и мне хочется ей новый мел найти. Глупо, да? Смотрела на подругу кареглазая, будто ожидая одобрения. — Не глупо, — Таня решительно замотала головой. — Это не глупо. Это любовь, Машка! — Тихо ты! — Маша резко оглянулась, будто кто-то мог подслушать их у горящей бочки посреди пустой стоянки. — Какая любовь? Ты что? Она — преподаватель. Я — студентка. Она старше. Она… — Что?.. Резко перебила ее Полякова, недовольно нахмурив брови и корпусом подавшись чуть вперед. — Ну… Она же женщина! Всё против нас, Тань. — А не плевать ли? Если ты счастлива с ней — почему бы нет?.. Я всегда «за». А если кто-то попробует тебя тронуть за это — пусть сначала со мной поговорит. Ха! Маша не ответила. Она смотрела в огонь, и пламя плясало в её зрачках, и где-то в глубине этих глаз пряталась надежда — робкая, как первый снег. — А ты как? — спросила Маша, не глядя на подругу. — У тебя кто-нибудь есть? Или всё ещё одна? — Одна, — усмехнулась та. — В очереди за хлебом, знаешь ли, не знакомятся. Да и некогда мне. Коммуналка, стоянка, учёба. Какие уж тут романы? — А если бы познакомилась? — Если бы познакомилась — я бы тебе рассказала. Мы ж с тобой одна банда. Маша наконец повернулась к ней и улыбнулась — впервые за этот долгий разговор. Улыбка вышла кривоватой, неуверенной, но настоящей. — Одна банда, — повторила она. — И Лаура твоя, похоже, тоже в банду вступает. Кстати, сделай ей подарочек какой-нибудь. Ей приятно будет. Таня подмигнула. — Ой, ладно, пойду обход сделаю. А ты тут… не замёрзни. Соскочила Маша и кряхтя встала с ящика. — Давай… — Тань? Обернулась кареглазая. — А? — Спасибо за то, что не осуждаешь. — Своих не осуждают, Маш. Своих принимают как есть!..