Обнимая пустоту

Антон закрыл за собой дверь номера и прислонился к ней лбом. Дерево было прохладным, шершавым – старые гостиницы вообще хранят в себе больше текстур, чем новостройки. Он постоял так с минуту, слушая, как за стеной приглушённо бубнит телевизор, а где-то дальше, в конце коридора, хлопает дверь лифта. Питерская ночь не располагала к громким звукам. Она всё делала тихо – даже дождь за окном шуршал едва слышно, словно извинялся за своё присутствие. Кроссовки полетели в угол. Толстовка на кресло. Он прошёл в ванную и включил свет. Плитка была холодной. Антон опустился на пол спиной к стене, согнул ноги в коленях и положил на них руки ладонями вверх. Запястья в свете лампы выглядели бледными, почти прозрачными. Тональный крем ещё держался – стойкий, зараза, – но кое-где уже проступили розоватые полоски. Он провёл по ним пальцами. Легонько. Даже не касаясь, а скользя над кожей, словно гладил себя. Царапины не болели. Они чесались, когда заживали, и это раздражало больше, чем сама боль. Но сейчас, в тишине, в одиночестве, в этом тесном пространстве, где кроме него и лампы никого не было, прикосновения давали что-то другое. Не облегчение, а покой. Он закрыл глаза и позволил себе представить. Чьи-то пальцы, не его. Чужие, такие тёплые. Они касаются запястья так же осторожно, едва ощутимо, и не спрашивают, откуда эти царапины. Просто гладят. Не в спасительном смысле, не в героическом, а в самом обычном, человеческом. Кто-то, кому не всё равно. Антон выдохнул и открыл глаза. Ванная была пуста. Никаких чужих пальцев. Только его собственные руки, холодный пол, лампа, которая чуть потрескивала от напряжения. Он поднялся, выключил свет и ушёл в темноту номера. До пяти утра оставалось меньше шести часов. Надо было поспать.

***

Поезд «Санкт-Петербург — Москва» относился к тому типу составов, где ещё сохранились купе с тяжёлыми дверями, синими ковровыми дорожками в коридоре и проводницами, которые предлагали чай с таким лицом, будто делали одолжение. В пять утра перрон был пуст, если не считать нескольких сонных пассажиров и голубей, которые не понятно зачем проснулись в такую рань. Четверо мужчин зашли в вагон молча. Сумки забросили на полки, куртки сняли и повесили на крючки. В купе было тесно, но уютно. Деревянные панели, пахнущие пылью, белые простыни, сложенные стопкой на каждой полке, и приглушённый свет, который не бил по глазам. — Так, — сказал Дима, оглядывая пространство. — Что там по билетам? Кто на верхних полках? — Ты и Арсений, — сообщил Сергей, листая телефон. — Я уже посмотрел билеты. Всё как всегда. — Почему я опять наверху? — Ну по билетам так, Поз! Я ж не виноват, что у тебя фамилия третья по нашему алфавиту. Тем более, очень забавно как ты на верхнюю полку залазишь. — Я тебя сейчас ударю. — Не надо. Я же тебя люблю. Дима хмыкнул, но отвечать ничего не стал. Вместо этого он принялся расправлять простыню на своей полке, аккуратно и умело. Серёжа наблюдал за ним снизу, подперев голову рукой, и на его лице блуждала лёгкая улыбка. — Поз, ты бы ещё утюгом прошёлся. — Иди к чёрту. — Не могу. Я уже на нижней полке. Мне лень. Антон тем временем разбирал свою постель. Движения были замедленными, сонными, и наволочка никак не хотела натягиваться на подушку. Арсений сидел на верхней полке, ещё не приступая к своему спальному месту, и просто смотрел в окно, за которым проплывал серый питерский пригород. Мелькали пустые платформы, мокрые деревья, чьи-то дачи с тёмными окнами. — Ты в порядке? — спросил Антон, не поднимая глаз от подушки. Вопрос был адресован Арсению. И прозвучал он буднично, почти между делом, но в воздухе повисла пауза. — Да, — ответил Арсений, помедлив. — В порядке, спал нормально. — Это хорошо. — А ты? Антон наконец натянул наволочку и поднял глаза. Их взгляды встретились – ненадолго, на пару секунд, но что-то в этой короткой тишине было правильным. — Я тоже, — сказал он. Арсений кивнул и начал расправлять свою простыню. Через полчаса купе затихло. Дима спал на верхней полке, отвернувшись к стене и укрывшись пледом, который неизменно возил с собой. Дышал он глубоко и ровно, сказались годы практики, когда приходилось засыпать в любых условиях за пятнадцать минут. Серёжа лежал внизу, раскинувшись звездой, и тихо посапывал, уткнувшись носом в подушку. Его телефон, забытый на столике, время от времени подсвечивался уведомлениями – кто-то писал. Антон не спал. Лежал на спине, закинув руку за голову, и смотрел в потолок, вернее, в днище верхней полки, где спал Арсений. Он слышал, как тот ворочается: то повернётся на бок, то на другой, то вздохнёт, то затихнет. Ритм был сбивчивым, неровным, непохожим на дыхание спящего человека. — Арс, — позвал он шёпотом. Ворочание прекратилось. — Что? — Не спится? Пауза. — Не очень. — Нос не дышит? — Голова просто болит, ничего не обычного. Антон улыбнулся в темноте и ничего не ответил. Через пару минут дыхание на верхней полке стало ровнее. А ещё через десять он и сам провалился в дрёму. До Москвы оставалось девять часов.

***

В Москву поезд прибыл в четыре часа дня. Небо над вокзалом было таким же серым, как и над Питером, октябрь не делал различий между городами. Парни вышли на перрон по очереди, разминая затёкшие за дорогу плечи. — Десять часов, — проворчал Серёжа, щурясь от ветра. — Я думал, мы быстрее доедем. — Поезда не летают, пока что, — ответил Дима. — Жаль. Я бы полетал. Попрощались быстро, без долгих церемоний. Сумки, такси, привычное «на связи». Каждый поехал в свою сторону – в те несколько часов тишины, которые оставались до следующего рабочего дня. Завтра снимают шоу «Истории».

***

Квартира встретила Диму запахом корицы и детского смеха. Он ещё ключ не успел вынуть из замка, а из коридора уже летели два маленьких вихря – Савина врезалась первой, Теодор тут же повис на второй ноге. — Папа! Папа приехал! Он опустился на корточки и обнял обоих разом. Сумка упала на пол. Шарф сбился куда-то набок. Где-то за спиной, в дверях кухни, появилась Катя – она стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на эту сцену с улыбкой. Не было ничего особенного в этой встрече, и именно поэтому она была такой нужной. Никаких слов. Только руки, которые соскучились. Только тёплые макушки под подбородком. Только ощущение, что где-то – хотя бы здесь – всё ещё цело.

***

Матвиенко закрыл входную дверь и прислонился к ней спиной. Девушка, имени которой он не запомнил с прошлого раза, уже стояла в коридоре босиком, в его футболке и с бокалом вина в руке. Она ничего не спросила. Просто улыбнулась и сделала шаг навстречу. Он ответил тем же. Они целовались в коридоре, потом на кухне, потом ещё где-то, где было темно и пахло её духами. Пуговицы летели на пол. Смех мешался с дыханием. Всё было быстро, горячо, бездумно. Именно так, как ему сейчас требовалось. Никаких разговоров. Никаких «а что дальше». Только чужое тепло, которое на пару часов заглушало всё, что зудело внутри. Сейчас только тела, которые говорили на языке, не требующем перевода.

***

Вода в душе была почти ледяной. Арсений стоял под струями, упершись руками в кафельную стену, и смотрел, как капли стекают по запястьям, по бледной коже, по пальцам, которые до сих пор мелко дрожали. Холодный душ, который он включил по привычке, не приносил облегчения, так как кожа горела, хотя вокруг был сплошной холодный пар. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё плыли обрывки вчерашнего вечера: косяк двери, алые капли на белом столике, голос Антона, который просил его не ходить на пробежку. «Пожалуйста». Он сказал «пожалуйста». Это слово до сих пор сидело где-то под рёбрами, как заноза. Вода лилась, шумела, била по плечам и затылку. Арсений не двигался. Просто стоял и позволял холоду делать то, что он не позволял никому другому, – забираться под кожу.

***

Ванная комната тонула в желтоватом свете одинокой лампы. Антон сидел на полу, холодная плитка, стена за спиной, тишина, разбиваемая только мерным капаньем воды из неплотно закрытого крана. В руке он держал маленькое лезвие. Оно поблёскивало в свете лампы, как случайная звёздочка, залетевшая не в то место. Тональный крем с запястий он уже стёр. Старые царапины проступили розовыми линиями, зажившие, почти незаметные. Сегодня было хуже, чем вчера. Хуже, чем позавчера. Хуже, чем все предыдущие дни, которые он склеивал в одну бесконечную линию усилием воли. Внутри что-то лопнуло не громко. Он провёл лезвием по коже. Раз. Второй. Третий. Боль была острой, но почти сразу отступила, оставив после себя странное, горячее онемение. Антон смотрел, как тонкие линии набухают красным, и не чувствовал ничего. Только ту самую тишину, ради которой всё это и затевалось. Но на этот раз он перестарался. Кровь потекла быстрее, чем обычно. Не каплями – струйками. Она побежала по запястью, закапала на светлую плитку, смешалась с водой, которая так и сочилась из крана. Антон попытался сфокусировать взгляд, но плитка перед глазами поплыла. Сначала медленно, потом быстрее. Комната поплыла. Он не успел испугаться. Просто провалился в темноту. Из запястий сочилась кровь. Капли скатывались на пол одна за другой. Вода из крана капала и этот ритмичный звук был единственным свидетелем произошедшего. Тишина в квартире стояла такая, будто ничего и не случилось.