Обнимая пустоту

Гримёрка пахла пылью, лаком для волос и чужим волнением. Этот запах не менялся годами – будто въелся в стены всех концертных площадок страны, от подвальных клубов до приличных залов с бархатными креслами. Сегодня был именно такой: бархат, лепнина на потолке, тяжёлые кулисы цвета запёкшейся крови. Красиво. Пафосно. Совсем не в их стиле, но какая теперь разница. Антон сидел перед зеркалом, откинув голову, и смотрел в потолок. Светодиодная лента вокруг стекла неприятно резала глаза, но он не щурился, а просто ждал, пока девушка с кисточкой закончит возиться с его лицом. Тональник ложился неровно, скатывался на крыльях носа, и гримёрша тихо ругалась сквозь зубы. — Шастун, вы опять не спали, — сказала она без вопроса. — Я спал, — соврал он легко, почти не моргая. Она хмыкнула и потянулась за консилером. Плотным. Таким, которым маскируют не просто синяки, а целые бессонные ночи, упакованные в кожу. Рядом, на соседнем стуле, Серёжа лениво листал ленту Инстаграма, пока его лицом занимался другой мастер. Движения кисточки его, кажется, даже убаюкивали. Ресницы дрожали, губы чуть подрагивали не то во сне, не то в полудрёме. — Серёж, не усни, — бросил Дима, не оборачиваясь. Он стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел на улицу сквозь немытое стекло. — Я медитирую, Поз. Не мешай. — Медитируешь с открытым ртом? Серёжа лениво показал ему средний палец, не открывая глаз. В гримёрке коротко хохотнули. И тишина снова опустилась на помещение. Арсений появился последним. Вошёл бесшумно, прикрыл за собой дверь и сразу направился к свободному креслу. Мокрые после душа волосы зачесаны назад, на скулах – лёгкий румянец не то от ветра, не то от быстрого шага. Он только что вернулся с пробежки. В этом городе, как и в любом другом, он нашёл маршрут раньше, чем отель. — Всем привет, — бросил он негромко и опустился в кресло. Ему ответили вразнобой. Кто-то кивнул, кто-то промычал приветствие с кисточкой у глаза. Антон скосил взгляд в его сторону. Совсем чуть-чуть. Арс поймал это движение уголком глаза, но ничего не сказал. Только плечи чуть расслабил едва заметно, как отпускают натянутую струну, когда понимают, что аккорд пока не нужен. — Долго ещё? — спросил Шастун у своей гримёрши. — Почти всё. Дай закончу, не дёргайся. Она провела пуховкой по скулам, затушевала что-то у висков, отступила на шаг, оценивая работу. Антон глянул в зеркало и не узнал себя. Из отражения смотрел выспавшийся, свежий парень. Тот самый, которого ждал зал. Тот самый, который ещё мог шутить, смеяться, падать на колени в импровизации и заставлять людей плакать от хохота. Идеальная маска. Лучшая за последние полгода. — Готово, — сказала девушка и улыбнулась ему. — Красавчик. — Спасибо, — выдохнул он и встал. За спиной зашевелился Серёжа, потянулся так, что хрустнули позвонки. Дима наконец отошёл от окна и хлопнул себя по карманам, проверяя, на месте ли телефон. — Ну что, погнали? — Матвиенко поднялся и глянул на своё отражение. — О, а я ничего себе такой. — Ты всегда такой, — усмехнулся Позов. — Знаю, но приятно, когда подтверждают. Арсений поднялся молча. Перехватил взгляд Антона – короткий, на полсекунды, – и чуть качнул головой. То ли «всё нормально?», то ли «держишься?». Шастун моргнул и улыбнулся – привычно, широко, той самой улыбкой, которая всегда срабатывала безотказно. Спустя какое-то время, когда лицо Арсения тоже чуть-чуть подправили, они вышли из гримёрки друг за другом. Четыре силуэта, четыре шага, четыре тени на стене коридора. Впереди гудел зал. Пока ещё тихо, пока только рассаживались, но уже скоро эти стены задрожат от криков и аплодисментов. Там, за кулисами, их ждали. Антон на секунду задержался, пропуская остальных вперёд. Прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Всего на пару вдохов. — Шаст, — позвал Арсений. Он стоял в паре метров, засунув руки в карманы. — Идём. Антон открыл глаза. Кивнул. И шагнул в свет. Зал визжал. Тысяча человек – живой организм, который смеялся, вздыхал, затихал и взрывался аплодисментами по команде, которую никто не отдавал. Просто момент. Просто шутка попала в самое сердце. Антон стоял на сцене, чуть сощурившись от яркого света, и чувствовал, как микрофон на щеке мелко вибрирует от его собственного смеха. Крохотная гарнитура, почти невесомая, привычно обнимала скулу, и он давно перестал её замечать. Как и многое другое. Зал хохотал. Серёжа только что выдал что-то безумно смешное, Дима с невозмутимым лицом добил репликой, и теперь все четверо стояли посреди сцены, переглядываясь, как заговорщики, которые знают чуть больше, чем положено. Арсений улыбался уголком губ и щурился в зал, прикладывая ладонь козырьком ко лбу. — Я не вижу, кто там плачет от смеха в третьем ряду, но я вам сочувствую, — бросил он в микрофон. Зал взревел громче. Антон на автомате подхватил импровизацию, шагнул вперёд, вживаясь в очередного персонажа, и краем сознания отметил: сегодня хороший вечер. Сегодня они в форме, смех звучит по-настоящему, не как фонограмма, не как привычка. Он льётся через край, заполняет щели между рёбрами, на пару часов становится воздухом. На сцене было тепло. Софиты грели макушки, свет отражался от глянцевого пола, и пот катился по вискам, смешиваясь с остатками тонального крема. Дима расстегнул верхнюю пуговицу чёрной рубашки. Серёжа закатал рукава. Арсений то и дело убирал волосы со лба – влажные пряди всё равно падали обратно. Антон просто забыл, что можно устать. А за стенами зала шёл дождь. Октябрь вцепился в город мокрыми пальцами и не отпускал. Холод пробирался сквозь кирпичную кладку, сквозь стеклопакеты, сквозь бетонные перекрытия – тихо, настойчиво, по-осеннему безнадёжно. Капли барабанили по крыше в такт аплодисментам, и если замереть на секунду между репликами, можно было услышать этот ритм. Тревожный. Настойчивый. Чужой. За кулисами, у пожарного выхода, стоял охранник и курил, кутаясь в форменную куртку. Дым смешивался с паром изо рта и тут же растворялся в сером воздухе. Лужи на асфальте дрожали от новых и новых капель. Фонари расплывались жёлтыми пятнами в пелене воды. В такую погоду хорошо сидеть дома, завернувшись в плед, а не стоять на сцене с приклеенной улыбкой. Но они стояли. И улыбка давно не была приклеенной – она росла откуда-то изнутри, живая, почти забытая. Когда очередная игра закончилась, зал встал. Антон чуть запрокинул голову, ловя ртом воздух, и краем глаза заметил, как Арсений поправляет гарнитуру. Тонкие пальцы скользнули по щеке, прижали дужку ближе к уху. Короткий взгляд в сторону Шастуна проверить, держится ли. Антон выдохнул и едва заметно кивнул. Порядок. Серёжа тем временем отпил воды из бутылки, спрятанной за декорацией, и шепнул Диме: — По-моему, они сегодня в ударе. — Кто? Зрители или мы? — Мы все. Дима хмыкнул и ничего не ответил. Но в уголках губ пряталась та самая редкая улыбка, которую он позволял себе только на сцене. Искренняя. Без сарказма. Концерт катился к финалу. Ещё пара номеров, ещё одна волна смеха, ещё немного света и зал опустеет. А пока они были нужны. Пока они держали этот вечер на плечах, как держат хрупкую конструкцию из карт и дыхания: одно неверное движение – и всё рассыплется. Но они не ошибались. Никто не ошибался.

Финал. Поклон. Свет медленно гаснет, и зал уходит в темноту, из которой ещё несколько секунд доносятся крики, свист, чьё-то «спасибо!», брошенное от самого сердца. Антон чувствовал, как футболка прилипла к спине, а ноги гудят от напряжения. Рядом тяжело дышал Серёжа. Дима вытирал лоб рукавом, не заботясь о том, что рубашка безнадёжно помята. Арсений стоял чуть позади, запрокинув голову, и смотрел в потолок, словно там всё ещё горели софиты. Кулисы встретили их прохладой и полумраком. Кто-то из техперсонала хлопал по плечам, бормотал «круто отработали», протягивал бутылки с водой. Они шли по коридору друг за другом, уставшие, но ещё на адреналине, ещё не остывшие от сцены. Гримёрка встретила их знакомым запахом и мягким светом ламп. Антон рухнул в кресло первым, откинул голову и закрыл глаза. Серёжа плюхнулся на диван, вытянув ноги. Дима прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди. Арсений остался стоять у стены, рядом с выходом, будто ещё не решил, заходить или нет. Дверь открылась без стука. На пороге стоял Стас. Шеминов всегда входил именно так – уверенно, по-хозяйски, но без пафоса. В руках неизменный телефон, на лице сдержанная улыбка человека, который только что отсмотрел двухчасовой концерт и остался доволен, но не настолько, чтобы прыгать до потолка. Он был из тех, кто хвалит без лишних слов, а если ругает, то тоже без крика. С ним было спокойно. С ним было обычно комфортно. — Ну, — сказал он, обводя взглядом гримёрку, — молодцы. Первым под руку попал Серёжа, не замечая Арсения. Стас шагнул к нему, хлопнул по ладони, сжал крепко, по-мужски, и тут же мягко толкнул в плечо. — Серёж, умница. Очень смешно было. — Я старался, — Серёжа улыбнулся широко и довольно. Стас двинулся дальше. Дима уже протягивал руку – спокойно, без суеты. Стас пожал её с той же крепкой уверенностью, что и всегда. — Поз, ты сегодня в ударе был. Серьёзно. Особенно когда Шастуна заткнул. — Это нетрудно, — хмыкнул Дима, но глаза блеснули благодарностью. — Вот за это и ценю, — усмехнулся Стас и перевёл взгляд на Антона. Шастун открыл глаза, поднялся с кресла. Рукопожатие вышло чуть дольше, чем с остальными. Шеминов задержал его ладонь в своей, заглянул в лицо и добавил тише, почти без свидетелей: — Ты хорош сегодня. Правда хорош. Отдохни. Антон моргнул. Хотел что-то ответить, но в горле вдруг пересохло, и он просто кивнул. Стас понял. Он всегда понимал больше, чем говорил. Последним был Арсений. Он всё ещё стоял у двери, прислонившись плечом к стене. Руки в карманах, взгляд спокойный, чуть отстранённый. Стас подошёл к нему и вместо рукопожатия просто положил ладонь на плечо. Чуть сжал. — Арс. Как всегда, стабильно. — Это комплимент? — уголок губ дёрнулся вверх. — Считай как хочешь, но это факт. Они обменялись короткими кивками, и Стас отступил на шаг, снова обводя взглядом всех четверых. — Ладно, пацаны. Собирайтесь. Завтра у вас переезд в Питер, поезд ранний, не проспите. Серёж, это тебя касается в первую очередь. — Почему сразу меня?! — Потому что ты чаще всех опаздываешь на такие события. Гримёрка взорвалась смехом. Усталым, но искренним. Стас ушёл так же, как и появился, без лишних церемоний. Дверь мягко закрылась, оставляя их вчетвером в тишине, где всё ещё пахло пудрой, потом и только что отшумевшим концертом. Серёжа потянулся на диване, закинул руки за голову и вдруг сказал в потолок – тихо, почти задумчиво: — А ведь когда-то после таких концертов нас ждали не только эти стены. Никто не уточнил, о чём он. Все поняли как будто поняли. СТС. Федеральный эфир. Миллионы зрителей, которые включали телевизор не по привычке, а потому что ждали. Ждали именно их. А потом – тишина. Поздний показ в эфире, низкие рейтинги, сухие формулировки в новостях. Закрыто. Второй раз в истории. Второй канал. Второе «извините, но вы не вписываетесь в сетку». Серёжа не договорил. Просто выдохнул, качнул головой и уставился в стену. В гримёрке стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном капли дождя разбиваются о жестяной подоконник. Дима стоял у окна и молчал, но желваки на скулах выдавали его с головой. Матвиенко, поняв, что ляпнул лишнего, шумно втянул носом воздух и пробормотал: — Ладно, проехали. Реально, пацаны, простите, забили же уже.. Но легче не стало. Антон ничего не сказал. Сидел в кресле, вертел в пальцах пустую бутылку из-под воды и смотрел куда-то в пол. Микрофон всё ещё висел на щеке – забыл снять. Или не хотел двигаться. Арсений заметил первым. Он вообще замечал странные вещи: не туда поставленную запятую в афише, шнурок, который вот-вот развяжется, чужое настроение, которое ещё не оформилось в слова. — Шаст, — позвал он негромко. Антон поднял глаза. Усталые, красноватые в уголках, но всё ещё зелёные, живые. — У тебя тоналка поплыла. Под левым глазом. Антон машинально потянулся пальцами к лицу, но Арсений покачал головой: — Не размазывай. Там уже всё скаталось. Иди сюда. Шастун поднялся. Медленно, будто тело весило больше обычного. Подошёл к зеркалу, где уже стоял Арсений, и глянул на себя. Да уж. Под глазом темнела полоска – не синяк, а именно остатки тонального крема, который сдался под натиском пота, жары и времени. — Давай убирать, — тихо сказал Арсений. Он взял со столика влажные салфетки, вытянул одну и, чуть помедлив, протянул Антону. Тот взял. Но вместо того чтобы отойти и разобраться с лицом самостоятельно, остался стоять рядом. Плечом к плечу. Почти вплотную. Зеркало отражало их двоих. Чёрные волосы и каштановые кудри. Светлая футболка и тёмная рубашка. Один стирал остатки маски с лица, второй просто стоял рядом. — Сильно видно было? — спросил Антон, глядя в зеркало. — Да нет. Только если приглядываться. — А ты, значит, приглядывался.? Арсений чуть повернул голову. Их лица в отражении оказались ближе, чем в реальности. Или в реальности тоже – кто бы стал это измерять? — Я всегда приглядываюсь, — ответил он спокойно. Без флирта. Без шутки. Просто ровное оправдание. Антон замер с салфеткой в руке. На секунду. На две. А потом улыбнулся – не той улыбкой для зала, а другой, редкой, которая появлялась только когда никто не смотрел. Но сейчас Арсений смотрел. И это, кажется, было в порядке вещей. Серёжа с Димой переглянулись за их спинами, но промолчали. Позов только чуть приподнял бровь и отвернулся к окну. Матвиенко сделал вид, что его очень интересует потолок. Антон наконец выбросил салфетку в корзину. От тоналки не осталось и следа. Под глазом, правда, теперь проступало то, ради чего этот грим и затевался: тонкая кожа, тени, усталость. Но без маски было честнее. — Спасибо, — сказал он негромко. — Не за что, — ответил Арсений и вдруг чуть подался вперёд, разглядывая его лицо в зеркале. — Знаешь, тебе так лучше. — Без тоналки? — Без всего. Он сказал это так просто, что смысл фразы дошёл до Антона только спустя пару секунд. И когда дошёл, Шастун не нашёлся с ответом. Просто стоял и смотрел, как в зеркале плечо Арсения почти касается его плеча. Как их отражения замерли в полумраке гримёрки, два силуэта на фоне ламп, дождя и тишины. — Ладно, пацаны, — раздался голос Димы. Он уже надевал куртку и явно собирался к выходу. — Машина ждёт. Кто опаздывает, тот едет на крыше. — Я на крыше не поеду, — ожил Серёжа. — У меня причёска. Напряжение, повисшее после слов про СТС, не ушло совсем, но отступило. Дало передышку. Все зашевелились, засобирались. Куртки, рюкзаки, проверка телефонов. Антон задержался у зеркала ещё на пару секунд, придирчивая себя разглядывая своё отражение. Антон вышел последним. Свет в гримёрке погас. И только зеркало ещё хранило два отражения, которых в нём уже не было. За стенами дождь лил, не переставая. До Питера было достаточно много часов дороги. И кто-то из них ещё не знал, что эта поездка изменит гораздо больше, чем просто город за окном.