Обнимая пустоту

Гостиница встретила парней тишиной. Той самой, какая бывает только в коридорах после полуночи: приглушённый свет ламп, ворсистый ковёр, гасящий шаги, и едва уловимый запах чужого жилья, кондиционер для белья, пыль на шторах, чьё-то одиночество, въевшееся в стены. Администратор за стойкой поднял голову, узнал, кивнул и снова уткнулся в телефон. Четыре фигуры пересекли холл почти бесшумно. Мокрые следы от кроссовок и ботинок тянулись за ними по мраморному полу – октябрь не отпускал даже здесь, просачивался внутрь вместе с дождём, который всё ещё барабанил по козырьку над входом. Лифт не работал. Пришлось подниматься пешком. Четвёртый этаж, лестница, устеленная всё тем же ковром – тёмно-бордовым, с вытертым узором. Импровизаторы разошлись по номерам без лишних слов – усталость придавила к земле, и даже привычные подколы остались где-то там, на сцене, под софитами.

***

Антон закрыл за собой дверь и смотрел в одну точку. Пару секунд стоял так, слушая, как в тишине номера гудит холодильник и где-то за стеной едва слышно работает телевизор. Потом скинул кроссовки, стянул с плеч толстовку, та была ещё влажной после короткой перебежки от машины до гостиницы, бросил всё на кресло и прошёл в ванную. Свет включился резкий, холодный, беспощадный. Зеркало над раковиной отразило лицо без тонального крема – бледное, с теми самыми тенями под глазами, которые час назад скрывала пудра. Антон посмотрел на себя долгим взглядом, будто видел впервые за вечер, и включил воду. Руки подставил под кран машинально. Вода текла тёплая, почти горячая, но он не отдёргивал пальцы. Мыло. Пена. Движения медленные, механические. Левую ладонь намылил, провёл по правому запястью и замер. Тональник на запястьях. Он сам забыл о нём. Привык, наверное. Утром, когда собирался, нанёс по привычке на руки, туда, где кожа требует секретов. Хороший тональник, кстати. Стойкий. Весь день продержался: концерт, пот, вода из бутылки, рукопожатия, а он не поплыл. Чудеса косметики. Антон усмехнулся своему отражению и начал смывать. Мыльная вода стекала в раковину, и вместе с ней медленно исчезала та версия Шастуна, которую видели сегодня зрители. Оставалась другая. Та, что под слоем бежевого крема. Под тональником проступили царапины. Их было не много. Пять. Может, шесть. Маленькие, розоватые, ещё не успевшие превратиться в белые полоски, а значит, свежие. Вчерашние. Или позавчерашние. Дней пять максимум. Они расположились поперёк запястья, чуть выше того места, где бьётся пульс. Неглубокие. Аккуратные почти. Если не приглядываться можно не заметить. Антон выключил воду. В ванной стало тихо. Он стоял, опершись руками о край раковины, и смотрел на свои запястья так, будто они принадлежали кому-то другому. Зачем? Он не знал. То есть знал, конечно, – легче. Становилось легче. На какое-то время. На минуту. На две. Почему-то боль снаружи умела заглушать ту, что внутри, и это работало, хотя ни один учебник по психологии не советовал такой метод. Да и чёрт с ними, с учебниками. Другие же делают. Кто-то пьёт. Кто-то режет. Кто-то бегает до изнеможения, как Арсений например. Каждый спасается как умеет. Он не считал это проблемой. Проблемы, они у тех, кто не может выйти на сцену. А он выходил. И смеялся. И шутил. И зал аплодировал стоя. Значит всё нормально. Антон вытер руки полотенцем, достал из косметички новый тюбик тонального крема на завтра и положил его на видное место, чтобы утром не забыть и лёг спать.

***

Арсений в номер даже не зашёл нормально. Бросил сумку у порога, стянул куртку, оставшись в тонкой толстовке, и тут же потянулся к кроссовкам. Не отдыхать. Не сейчас. Тело гудело после концерта, требовало горизонтального положения, но внутри зудело то самое чувство, которое он глушил единственным известным способом. Бегом. Он сменил джинсы на спортивные штаны, зашнуровал кроссовки туже обычного, накинул лёгкую куртку поверх толстовки и вышел в коридор. В гостинице было тихо. Даже администратор внизу, кажется, клевал носом. Арсений спустился в холл, толкнул тяжёлую входную дверь и шагнул в объятия октября. Дождь ударил в лицо сразу. Уже мелкий, колючий, ледяной. Ветер пробрался под воротник, заставил поёжиться, но Арсений не остановился. Пара шагов – и тело вспомнило ритм. Трусцой вдоль тёмной улицы, мимо припаркованных машин, мимо фонарей, размытых дождём в жёлтые пятна. Холодно. Очень холодно. Куртка промокла минут через десять, но он продолжал. Быстрее. Ещё быстрее. Дыхание сбивалось, лёгкие жгло от ледяного воздуха, ноги наливались тяжестью, но именно это и требовалось. Вымотать себя до предела. До того состояния, когда внутри не остаётся ничего, кроме пустоты. Он бежал по чужому городу, не разбирая дороги. Мимо витрин. Мимо подворотен. Мимо собственного отражения в тёмных стёклах. Пульс молотил в висках, мышцы ныли, но Арсений знал: если остановиться – накроет. Накроет мыслями, воспоминаниями. Вопросами, на которые нет ответов, поэтому он продолжал. Где-то через час тело взмолилось о пощаде. Арсений проигнорировал. Через два началась та самая приятная пустота, почти эйфория. И только тогда, шатаясь, мокрый насквозь, он развернулся и побежал обратно. Медленнее. В гостиницу он вошёл, оставляя за собой лужи. Администратор поднял глаза и ничего не сказал. Как же ему всё равно.

***

Дима сидел на кровати, прислонившись к изголовью, и смотрел в экран телефона. Там, в маленьком прямоугольнике видеозвонка, прыгал и махал руками Теодор. Сын не хотел спать, несмотря на поздний час, и звонок от папы был для него лучшим оправданием, чтобы оттянуть встречу с подушкой. — Папа, а у нас дождь! Я сегодня по лужам ходил! — И как? — Дима улыбался уголками губ, и это была совсем другая улыбка, не та, что на сцене. Теплее. — Классно! Меня мама ругала, но немножко. — Правильно ругала. Ты же наверное в новых ботинках ходил. — Они непромокаемые! — Ну всё равно. Где-то за кадром послышался голос Кати: — Скажи папе, что завтра вставать рано, так что пора сворачиваться. Теодор надулся, но спорить не стал. Показал папе новый рисунок с динозавром, прижал ладошку к экрану – Дима прижал свою в ответ, и связь прервалась. Он отложил телефон и потёр переносицу. В номере было тихо и эта тишина после звонка казалась особенно громкой. Развод, о котором они с Катей разговаривали без скандалов, без криков, почти интеллигентно, всё равно оставлял трещины. Не в документах. Внутри. Он скучал по детям не когда уезжал, он к этому привык, а именно в такие минуты, когда слышал их голоса и понимал, что не может просто встать и зайти в соседнюю комнату. Между ними сейчас не стены. Между ними километры. Дима встал, подошёл к окну и долго смотрел, как капли стекают по стеклу. Потом достал из чемодана коробку с маленьким набором LEGO – «Звёздный разрушитель» из новой коллекции, которую купил днём в магазине игрушек, и начал собирать для себя. Чтобы руки были заняты, а голова хоть немного свободна. А потом, всё таки, показать и подарить детям.

***

Сергей открыл дверь номера, переступил порог, сделал три нетвёрдых шага к кровати и рухнул лицом в подушку, даже не включив свет. Кроссовки остались на ногах, джинсы тоже. Куртка, которую он так и не снял на входе, сбилась на спине и теперь топорщилась горбом. Он даже не слышал дождя. Не слышал, как в коридоре хлопнула чья-то дверь. Не слышал, как телефон в кармане завибрировал от входящего сообщения.. наверное, очередная девушка, с которой они виделись пару раз и которая всё ещё надеялась на что-то большее. Серёжа спал. Глубоко, без сновидений, без мыслей. Тело взяло своё. Энергия, потраченная на сцене, требовала восстановления, и никакие внутренние демоны не могли этому помешать. Со стороны могло показаться, что из всех четверых именно Серёжа спит спокойнее всех. Может, так и было. А может, он просто умел отключаться быстрее, не оставляя себе времени на самокопания. Мастерство, не иначе.

***

Утро наступило раньше, чем кто-либо был к нему готов. Будильник Антона разорвал тишину номера в шесть пятнадцать, противно, настойчиво, без права на «поспать ещё пять минут». Он нащупал телефон вслепую, выключил звук и ещё минуту лежал, глядя в потолок, на котором плясали отблески фар от проезжающих за окном машин. Дождь кончился. В коридоре уже слышались шаги. Кто-то из парней тоже проснулся. Антон сел на кровати, опустил босые ноги на холодный пол и первым делом потянулся к косметичке. Тональник на запястья. Привычка, которая стала ритуалом. Через час они стояли на перроне. Вокзал встретил их запахом железной дороги, мокрого асфальта и горячего хлеба из ларька. Октябрьское утро было серым, сонным, ветреным. Серёжа кутался в шарф, намотанный до самых глаз, и напоминал ожившую мумию. Дима держал в одной руке стаканчик с кофе, в другой – телефон, на который только что пришло сообщение от Кати: «Мы проснулись. Теодор передаёт привет». Он улыбнулся экрану и спрятал телефон в карман куртки. Арсений стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и разглядывал расписание поездов на табло с таким видом, будто это была самая интересная книга в его жизни. Антон просто молчал и мечтал о горизонтальной поверхности. Поезд подали вовремя. Вагон с купе, четыре полки, стол, занавески и никаких посторонних. Они закинули сумки, распределили места и выдохнули. Девятнадцать часов впереди. Почти сутки. Поезд тронулся. За окном поплыли пригороды, серые многоэтажки, голые деревья, поля, размытые дождём. Осень за стеклом выглядела как старая фотография – блёклая, но по-своему красивая.

***

— Я старый, — заявил Дима, забираясь на верхнюю полку с таким видом, будто покорял Эверест. — Почему мне верхняя? — Потому что ты лёгкий, — отозвался Сергей, не отрываясь от телефона. — Нихуя себе, когда я успел стать лёгким? Антон сидел у окна, поджав под себя ногу, и смотрел на проплывающий пейзаж. Арсений устроился напротив, достал книгу – что-то в мягкой обложке, с загнутыми уголками страниц, и, кажется, действительно читал. Или делал вид. Антон пару раз ловил себя на том, что смотрит не в окно, а на то, как пальцы Арсения переворачивают страницы. Медленно. Аккуратно. Без суеты. — Ты книгу вверх ногами не держишь, случайно? — не выдержал он. Арсений поднял глаза. Спокойные. С лёгкой искоркой. — Проверяешь? — Просто интересно, обложка какая-то странная. — Всё с ней в порядке. Не переживай. Антон хмыкнул и отвернулся к окну. Но уголок губ дрогнул. Через пару часов Дима организовал перекус. Достал из сумки контейнеры с «домашней едой». Бутерброды с колбасой, нарезанные овощи, даже маленькие шоколадные кексы для Серёжи, потому что «ты без сладкого невыносим». — Поз, я тебя обожаю, — простонал Матвиенко, вгрызаясь в кекс. — Знаю. Жуй молча. — Не могу. Слишком вкусно. Дима закатил глаза, но было видно – ему приятно. Он вообще расцветал, когда о ком-то заботился. Это было его топливо. Его способ держаться на плаву, когда собственная жизнь идёт ко дну. Если не можешь спасти себя – спаси хотя бы тех, кто рядом. Пусть даже кексами. Арсений отложил книгу, взял бутерброд и вдруг спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: — Как думаете, в Питере дождь? — В Питере всегда дождь, — откликнулся Серёжа с набитым ртом. — Да ну прям, не всегда. — Всегда, мы как туда не приедем всегда дождь. Арсений лишь вздохнул, закатываясь глаза. Антон слушал эту перепалку и чувствовал странное тепло где-то под рёбрами. Как будто эти голоса, эти подколы, этот стук колёс держат его крепче любых якорей. Потом они легли спать. Верхние полки скрипели, когда Дима переворачивался с боку на бок. Сергей укрылся пледом, который предусмотрительно взял из дома, и уснул первым, ровное дыхание, спокойное лицо, никаких снов. Антон дремал, привалившись головой к стенке, и вздрагивал, когда поезд дёргался на стыках. Арсений не спал почти совсем. Сидел, смотрел в темноту за окном и думал о чём-то, чего не рассказывал никому.

***

Санкт-Питербург встретил их серым небом, мелкой моросью и ветром с Невы, который пробирал до костей, несмотря на куртки, шарфы и всё, что они на себя намотали. Вокзал гудел, толпа шла к выходу, и четверо мужчин с сумками наперевес вливались в этот поток, стараясь не потерять друг друга. До гостиницы доехали на такси. По пути молчали: сказались недосып, дорога, липкая усталость, которая накопилась за девятнадцать часов в замкнутом пространстве. Город за окнами такси был мокрым, величественным и даже грустным. Каналы, мосты, чугунные решётки, всё то, что обычно восхищало, сейчас просто мелькало серыми пятнами. Хотелось душа. Хотелось еды. Хотелось лечь. На ресепшене их ждал сюрприз. — Ваша бронь подтверждена, но номера ещё не готовы, — девушка за стойкой улыбалась вежливо, но это не помогало. — Приносим извинения. Придётся подождать. Может быть, полчаса. Может быть, час. — Час?! — переспросил Серёжа таким тоном, что девушка чуть отпрянула. — Мы делаем всё возможное… — Делайте быстрее! Они отошли к диванчику, на который попытались сесть вчетвером. Получилось тесно, неудобно и комично. Антон оказался зажат между подлокотником и плечом Арсения. Серёжа почти лежал на Диме. Позов терпел ровно минуту, потом встал и пошёл к стойке, выяснять, уточнять, настаивать. Вернулся ни с чем. — Сказали, горничные не успевают. Вчера большой заезд был. — Я сейчас буду спать прямо здесь, — мрачно пообещал Серёжа. — На полу. На ковре. Мне всё равно. — Подожди, я тебя сфоткаю сначала, — отозвался Антон. — Шаст, я тебя укушу. — А вот это уже интересно. Арсений на это только тихо фыркнул. Он сидел, закинув ногу на ногу, и листал что-то в телефоне с абсолютно невозмутимым лицом. Прошло сорок минут. Потом ещё двадцать. Потом администратор торжественно объявила, что два номера готовы, а ещё два – «буквально через десять минуточек». — Десять минуточек, — передразнил Серёжа. — Я это уже слышал где-то. — Держи себя в руках, — посоветовал Дима. Ключи они получили спустя полтора часа после прибытия. Злые. Голодные. Уставшие так, что даже шутить не хотелось. Антон забрал ключ от своего номера, буркнул что-то типа «увидимся» и ушёл, даже не оглянувшись. Арсений проводил его взглядом. Потом взял свой ключ и тоже исчез за дверью лифта. В номере было холодно. Антон включил обогреватель на полную, сел на кровать и уставился в стену. Где-то внутри ворочалась мысль: «Домой. В Москву. Хватит». Но впереди был концерт. Ещё один. В ещё одном городе. И домой было рано. За стеной в своём номере Арсений переодевался на пробежку. Опять, не смотря на всё, что мешает. Питерский октябрь не оставлял шансов на сухую одежду, но это никогда его не останавливало. А за окном снова начинался дождь. Арсений вышел из гостиницы. Ветер резал лицо, забирался под воротник, просачивался сквозь швы куртки, которую он накинул поверх толстовки. Кроссовки коснулись мокрого асфальта, и первый же шаг отозвался холодом в ступнях. Ничего. Привыкнет. Он побежал. Над городом висит серое небо. Приезжие в это время года – редкость, местные прятались по кафе и квартирам, и только сумасшедшие вроде Арсения наматывали километры вдоль каналов, мимо чугунных оград и облупившихся фасадов. Дыхание вырывалось облачками пара и тут же уносилось ветром. Арсений чувствовал, как холод пробирается под толстовку, как влажный воздух оседает в лёгких, делая каждый вдох тяжёлым и острым. Он бежал по набережной Фонтанки. Потом свернул на Литейный. Потом ещё куда-то, не запоминая маршрут. Город был лабиринтом, и это устраивало: чем меньше ориентиров, тем сложнее остановиться. Тем легче потеряться.. от себя. Ноги несли его вперёд по инерции. Асфальт сменялся брусчаткой, брусчатка – снова асфальтом. Где-то просигналила машина. Где-то залаяла собака. Всё это проносилось мимо, как фон, как шум в наушниках, которые он даже не взял. Сегодня музыка не требовалась, ритм задавал пульс. На четвёртом километре он почувствовал, что толстовка промокла. Куртка особо не спасала. Холод стал не просто ощущением, а состоянием. Арсений стиснул зубы и побежал быстрее. Если нельзя согреться изнутри… может, получится снаружи. Мышцы должны гореть. Дыхание должно сбиваться. Иначе – зачем? На пятом километре тело начало подавать сигналы. Лёгкая тяжесть в ногах стала свинцовой. Дышать получалось через раз. Он споткнулся на брусчатке, едва удержал равновесие и побежал дальше. Ещё немного. Ещё круг. Ещё мост. Ещё километр. Кажется, шестой. Он уже не считал. Просто бежал и гнал себя вперёд. Где-то через полчаса мир начал плыть. Сначала лёгкое головокружение, почти приятное. Как будто земля чуть покачнулась под ногами, решив напомнить, что она живая. Арсений моргнул, сфокусировался на горизонте. Горизонт тоже поплыл. Дома по бокам улицы накренились, как декорации в плохом театре, и он вдруг осознал, что больше не понимает, где находится. Какой-то проспект. Какие-то окна. Чьи-то шаги за спиной, а может, просто эхо его собственных. Он остановился. Вернее, попытался. Ноги подкосились, просто перестали держать. Арсений сделал шаг в сторону, надеясь опереться о парапет набережной, но рука соскользнула с мокрого гранита. В голове зашумело. Перед глазами поплыли чёрные точки сначала маленькие, потом крупнее, потом они слились в одно сплошное пятно, и город исчез. Тишина. Только стук сердца где-то в ушах. И холод. Он не упал. Каким-то чудом удержался на ногах, вцепившись пальцами в холодный камень. Дышать. Надо просто дышать. Но воздух не шёл. Лёгкие сжались, горло перехватило, и Арсений вдруг понял, что стоит на набережной один, в незнакомом городе, промокший до нитки, и не может сделать ни шагу. — Давай, — прошептал он себе. — Давай, соберись. Мир качнулся ещё раз. Темнота накрыла его мягко, почти ласково, как одеяло.