Игра без побед и поражений

Играть в эту игру было даже весело. Вдвойне веселее — осознавать, что правила знает только она сама. Сопернику никогда не одержать победу, если он вообще не в курсе, что они уже вышли на поле. Первый раз Катя налетела на него случайно. Или это он наткнулся на нее? Теперь уже не важно. Воропаева задевать было и-н-т-е-р-е-с-н-о. Он в принципе был одним из тех немногих, кто Катю замечал. Реагировал на нее. Злился, будто не по-настоящему. Кричал, чтобы она держалась от него подальше, и больше не подходила, а потом сам оказывался на ее пути в коридоре. Словно с-п-е-ц-и-а-л-ь-н-о. А еще на каждый визит Воропаева в охотничью стойку вставал Андрей. Лавандовые подушечки его не прельщали, обед из кулинарии оказался в мусоре (а ведь Кате никто не уточнял, что именно и откуда следует заказать!), зато стоило явиться Воропаеву, и Катя из Клавы становилась Катей. И даже Екатериной Валерьевной. Временно, потому что ее имя знал именно Александр, а Андрей Павлович повторял за ним как по инерции. Ждановым хотелось любоваться, ради Жданова и крох его внимания Катя была готова писать отчеты по ночам, подделывать цифры (ведь он попросил!), стать для него кем-то н-е-з-а-м-е-н-и-м-ы-м. Катя и стала. Только это было слишком пресно, неинтересно, без адреналина, без предвкушения нового раунда, потому что да, она стала нужной, но калькулятор же не благодарят за правильные расчеты? Линейке не говорят спасибо, как и степлеру, дыроколу или скотчу. Катя выполняла ф-у-н-к-ц-и-ю. А функция — это не про любовь. Увы и ах. Жданов обедал с Кирой Юрьевной, ходил по клубам с Романом Дмитриевичем, любовался моделями в мастерской Милко. И Катя что есть, что нет ее — его волновала в последнюю очередь. Если бы было можно, Катя и его бы с ног сбивала. Но вселенная будто разводила их во времени, пространстве, в любых плоскостях или пузырях. В Евклидовом пространстве две параллельные прямые никогда не пересекаются. У Римана такое возможно — но это же Катя, и только что пересекшиеся меридианы ситуацию никак не меняют, полюсов-то у Земли два. Ну не везет. Зато Александр Юрьевич в очередной раз в чуть ли не балетном па красиво (красиво, зараза, а не тем кулем, которым обычно валится везде Катя) падает на диван в холле. Ему не смешно, Кате — немножко. Ему надоело, Кате — нет. Может, это единственное, что ее тут еще держит, потому что, по-хорошему, из «ЗимаЛетто» пора бежать, бежать так быстро, чтобы за десять минут успеть добежать до канадской границы. Пока тут не стало совсем плохо. Катя торопится, Катю ждет Жданов, у Кати много дел, забот и проблем. Компьютер заблокирован, Совет чуть не срывается, повышение явно тоже, а Александр выглядит скорее задумчивым, чем человеком, которому совсем чуть-чуть не хватило до исполнения заветного желания — получения доступа ко всем документам. Все катится куда-то под откос, но, почему-то она весь день и весь вечер прокручивает в голове лишь одну картинку: Воропаев на черном диване, черный костюм, черный портфель, розовая рубашка. Как же это… Катя сглатывает, осознавая ту единственную мысль, что бьется в сознании: на этот диван они должны были упасть вместе. Должны были. В-м-е-с-т-е. Это катастрофа. Воображение отчетливо рисует чужие прикосновения: носом Александр ведет по Катиной скуле, губы легко касаются губ, Катю придавливают к дивану еще сильнее, теснее, так, что почти невозможно дышать. Воздуха и так не хватает, потому что целуется Воропаев охрененно (иначе какой смысл такое воображать?), касания становятся смелее и откровеннее, настолько откровеннее, что Катя на секунду додумывает, что они уже могут быть не на диване в «ЗимаЛетто», а у Александра дома, в гостинице, вообще где угодно. На самом краю света, лишь бы с ним, лишь бы вжимал в себя, судорожно расстегивал пуговицы Катиной блузки и щелкал пряжкой собственного ремня. Катя же не такая, она не может так думать. Она не… Но думает. И как перестать, прекратить, как вернуться во вчерашний день, чтобы сегодня благополучно разминуться, не сбивать этого человека с ног. Никогда. Только вот что делать, если это «никогда» — такое страшное своей пустотой и бесцельностью? Словно крушение целого мира, к которому Катя так привыкла. Доигралась. Довеселилась. Воропаев правил не знал и не знает. Но, кажется, выиграл. Всю партию. И отыграться невозможно — это же не какое-нибудь там казино. Мечтать о Жданове было занимательно, романтично, будоражаще. Мечтать о Воропаеве — заведомо обреченное на провал действо. Кате он не по зубам — это точно. Катя, наверное, обречена засматриваться не на тех людей. Сгорать в пламени нереализованных желаний. Мечтать о чем-то, что не сбудется. Снова и снова. По кругу. Утром она искренне надеется, что следующие несколько дней пройдут без столкновений, падений, и, главное — без Воропаева. Игра затянулась, расхлебывать последствия теперь Кате: не смотреть, не думать, не мечтать. Еще лучше — перелистнуть эту страницу жизни окончательно, уволиться из компании, найти другую работу и думать забыть о Ждановых и Воропаевых. Так будет лучше. Жданов не поймет, они, кажется, увязли уже слишком глубоко, родители не оценят поспешности бегства, и только Александр Юрьевич вздохнет радостно. Катя бросает свои перспективы (какие? получить повышение и продолжить врать акционерам?) на алтарь несостоявшейся любви, сорвавшегося счастья, недоступного будущего. Она летит по улице, несется, перескакивая трещинки между тротуарными плитками, главное — принять решение, со всем остальным она разберется потом. Может быть. Возможно, пора сказать самой себе, что нужно поумерить амбиции, донести до родителей, что их замечательная Катенька — никакая не выдающаяся. Обычная. Очень даже посредственная. В мужское тело она врезается, даже не успев его заметить. Знакомый запах одеколона, привычные острые углы, много раз уже ощупанная костюмная ткань. Как же ей не везет! И как же на самом деле ей сопутствует удача! — Пушкаааарева! — стонет Воропаев. Но Катя не успевает ничего сказать, как ее притягивают к себе. Ближе. Совсем близко. Так, чтобы лежать, полностью распластавшись на чужом теле. Так, чтобы губы были захвачены в плен. Чтобы одна рука пыталась распутать дурацкий пучок, в который она утром собрала волосы, а вторая теснее обнимала ее за талию. Катя плавится в этих объятиях. Катя готова сдаться — навсегда или даже на один раз. Катя… — Я вчера ни о чем другом думать не мог, хотя у меня первоначально были совсем другие планы, — бормочет Воропаев ей куда-то в шею. Катя слышит. Еще слышит Кирин крик: — Саша, что она с тобой сделала? И одновременно ждановский: — Катя, что он вам сделал? Доносится возмущение Потапкина о том, что нельзя перекрывать подходы к зданию, возбужденный визг Маши, недовольное ворчание Вики. А потом Катю осторожно поднимают. Бережно отряхивают, возвращают ей очки (и когда только успел их с нее снять?). — Я знаю уютное местечко, где можно позавтракать и поговорить, — предлагает Воропаев. И Катя кивает. Может быть, им пора перейти к чему-то новому: кажется, лежа, они уже сказали друг другу многое, а вот сидя, еще толком и не общались.