Твой парень с ОПГ

18 окт. 2017 г.

DK last seen recently слышишь, Юр. Че за типочек, который нефор, у первачей?

Khovanskiy

online

Бля, Дань, не ебу

Ты бы ещё у четвертого курсача спросил

DK last seen recently ой бля, бесполезный ты.

***

17 окт. 2017 г.

Путь по бесконечным, уходящим в перспективу коридорам собственного университета, когда за спиной висит тяжелый рюкзак, перекошенный на один бок так, что лямка врезается в плечо, а вторая беспомощно болтается где-то между лопаток, создавая ощущение постоянной несимметричности и легкого дисбаланса — занятие настолько обыденное, приевшееся, почти рутинное, что в такие минуты подсознание не ждет никакого подвоха, никакой неожиданности, никакого вторжения внешнего мира в эту скучную, выверенную повседневность. Обычный, ничем не примечательный, выцветший до серо-синих сумерек вечер середины рабочей недели почти дополз до своего логического финала, до той черты, за которой можно выдохнуть, сбросить с плеч груз притворной бодрости и наконец-то остаться одному, — по крайней мере, для Руслана это было именно так. С того момента, как он перетащил свои пожитки в этот город, минуло уже больше полутора месяцев, растянувшихся в сознании чуть ли не на вечность, а ощущение себя инородным телом среди местных, коренных «петербуржцев», с их размеренной речью, привычкой держать дистанцию и вежливыми, но ледяными улыбками, никуда не исчезло — напротив, оно успело обрасти новыми, мелкими, раздражающими подробностями. Это чувство неловкости, липкой неуместности начало преследовать его еще на вокзале, когда он только сошел с поезда: запах чужого города ударил в нос смесью сырости, старого асфальта и чего-то неуловимо холодного, а люди вокруг двигались с такой уверенной неторопливостью, будто знали здесь каждый угол. Впечатления были спутанными, противоречивыми: с одной стороны, никто не лезет в душу, не цепляется с дурацкими вопросами, не пытается навязать свое общение — все предельно корректны, воспитаны, держат положенные рамки; с другой — именно эта корректность и отстраненность работали как прозрачная, но прочная стена. Сами не подходят, сами не знакомятся, и когда ловишь на себе косые, скользящие взгляды в столовой или на лестнице, внутри что-то неприятно сжимается. Каждый такой взгляд, каждый едва уловимый шорох чужих шагов за спиной заставлял Руслана чувствовать себя лишней деталью в чужом механизме, чужим на празднике жизни, о правилах которого ему никто не сообщил. Постоянное состояние, будто он балансирует на грани чего-то невыразимого, чего-то, что все вокруг давно поняли и приняли, а он даже не знает, как подступиться к этому негласному кодексу. Впрочем, надо отдать ему должное: в этих стенах он хотя бы научился выглядеть так, будто ему все равно, будто он часть этой картинки — пусть не идеальная, пусть слегка выбивающаяся, но уже не вызывающая отторжения. Клетчатый рюкзак, одна лямка которого наброшена на плечо по привычке, а вторая болтается сзади, ударяясь о позвоночник при каждом шаге; рваные черные джинсы, потертые на коленях и такие грязные, что он сам уже забыл, когда в последний раз засовывал их в стиральную машину; дурацкий худи с принтом, который растрескался после третьей стирки и теперь напоминал карту неизвестного материка; конверсы на ногах, когда-то белые, а теперь серо-желтые с темными разводами у подошвы. На вид — парень средней комплекции, чуть худощавый, с тонкими запястьями, выглядывающими из слишком широких рукавов, с маленьким колечком в крыле носа, которое он проколол себе сам в шестнадцать, и темными, давно не стриженными волосами, падающими на глаза и вечно лезущими в лицо. Всё это вместе — небрежность, нарочитая неопрятность, легкая неформальность — создавало иллюзию привычности и одновременно работало как щит, тонкая, но прочная броня от окружающего мира. Каждая вещь, каждый предмет одежды становился крошечной крепостной стеной, за которой можно было спрятаться, неприкосновенной зоной, куда никто не имел права заглянуть. Он прекрасно осознавал, что выглядит здесь чужим, но эта чуждость была выбрана им самим, она подчинялась ему, а не наоборот — и это крошечное обстоятельство давало хоть какую-то устойчивость в зыбком, неуютном мире университетских коридоров. Он шел, опустив подбородок так низко, что нос практически касался экрана телефона — старого, с треснувшим защитным стеклом в левом верхнем углу. Его родная матушка без устали строчила сообщение за сообщением: длинные, слегка панические, полные мелких бытовых вопросов и ненавязчивых советов. Она переживала за свое юное дитя, заброшенное так далеко от дома, в город, который сама она видела только по телевизору. А у Руслана не было ни сил, ни желания игнорировать её — приходилось отвечать на каждое, старательно вплетая в ответы нотки нежности и показной благодарности за её чрезмерную заботу. Каждое такое сообщение высасывало из него немного энергии, словно маленький вампир, но в то же время оно отвлекало — от давящей тишины коридоров, от ощущения полного одиночества среди сотен чужих лиц, от этой странной, необъяснимой тревоги, которая поднималась изнутри, стоило только опустить телефон. Он уже знал: если оставить экран темным хотя бы на пару минут, внутри снова начнет разрастаться беспокойство, липкое и холодное, как туман над Невой. Беспокойство о том, зачем он вообще сюда приехал, о том, есть ли ему место среди этих каменных стен и вежливых незнакомцев, и главное — о том, ждет ли его здесь хоть кто-то по-настоящему. В таком положении — голова вниз, взгляд прикован к экрану, пальцы машинально скроллят ленту сообщений — почти невозможно заметить фигуру человека, стоящего прямо на пути, особенно если этот человек сам застыл неподвижно, как изваяние посреди пустого коридора. Незнакомец, по всей видимости, тоже был поглощен своим телефонным разговором — настолько, что не слышал приближающихся шагов, не видел надвигающейся тени Руслана. В этот самый миг пространство вокруг словно сжалось: длинный, вытянутый коридор внезапно показался тесным, будто стены двинулись внутрь, а эхо шагов — его собственных и чьих-то еще — стало гулким, многократно отражающимся от высокого потолка и кафельного пола. Свет люминесцентных ламп, с их мертвенным, чуть зеленоватым свечением, отражался в блестящей, натертой до зеркального блеска плитке под ногами, создавая под каждой подошвой маленькое, искаженное солнце. Запах свежей краски от недавно перекрашенных стен, едкий, химический, смешивался с сырой прохладой, тянущей с улицы, — воздух был тяжеловатым, чуть влажным, с неприятной ноткой застоявшейся воды от мокрых зонтов и обуви. Каждый звук, издаваемый Русланом, отдавался в этой длинной галерее с особой, почти болезненной отчетливостью: скрип подошвы конверсов по кафелю, легкое шелестение лямок рюкзака, слабое, ритмичное постукивание пальца по экрану телефона — всё это складывалось в странную мелодию, и казалось, что сам коридор наблюдает за ним, слушает, оценивает. Он притормозил неуверенно, почти незаметно для себя, пальцы непроизвольно сжали корпус телефона крепче, до легкого хруста в суставах. Взгляд скользнул вверх, зацепился за очертания фигуры впереди — мужской силуэт, замерший в неудобной, скованной позе посреди прохода. Внутри мгновенно поднялось странное, трудноопределимое напряжение, которое балансировало где-то на грани между тревогой и любопытством. Фигура выглядела слишком неподвижной, чтобы быть просто задумавшимся студентом: ни покачивания, ни переминания с ноги на ногу, ни беглого взгляда по сторонам. Свет из пластиковых окон, мутный и размытый из-за капель дождя на стекле, вырисовывал контуры этого человека так, словно кто-то специально подсвечивал его для Руслана, выделяя из серого фона. Он почти слышал собственное дыхание — частое, чуть сбившееся, ощущал, как напрягаются плечи, как сердце, до этого бившееся ровно, вдруг ускоряет ритм, отдаваясь тупым толчком в висках. Глаза лихорадочно пытались захватить максимум деталей: положение рук незнакомца: одна прижата к уху с телефоном, вторая опущена в карман штанов; наклон корпуса: слегка вперед, будто человек слушает что-то очень важное; даже малейшие колебания одежды. В это мгновение весь коридор словно замер, будто время сжалось в точку, оставив только двоих — Руслана и этого человека, застывшего в нескольких метрах впереди. Каждый шаг, отделявший его от незнакомца, растягивался в бесконечность, становился слишком долгим, слишком заметным, почти театральным. И одновременно с этим Руслан отчетливо понимал: столкновение неизбежно. Свет ламп отражался в глазах рыжего парня — даже если тот не смотрел прямо на него, Руслан все равно чувствовал этот взгляд, этот давящий груз чужого внимания. Напряжение, исходившее от незнакомца, ощущалось физически — как невидимое поле, теплая рябь воздуха, через которую невозможно пройти, не заметив. Была возможность свернуть на ближайшую лестничную клетку, развернуться и уйти в обратную сторону, раствориться в лабиринте коридоров — но что-то внутри, какая-то глупая, почти самоубийственная сила тянула его прямо навстречу. Голос у незнакомца оказался громким, с неприятной хрипотцой, он разрывал тишину пустого коридора, как нож разрезает ткань. Руслан слышал каждое слово, каждую интонацию, но не пытался вникнуть в смысл — он играл роль человека, уткнувшегося в телефон, человека, которому нет ни до чего дела. Но долго притворяться не вышло: голос прозвучал снова, на этот раз ближе, отчетливее, и смысл сказанного вдруг дошел до сознания, прошил его насквозь, как игла. — Слышишь, щенок, я второй раз не повторяю. Если не намутишь поставку сегодня, то потеряешь работу и свою свободу, — произнес эти слова Кашин, и голос его звучал хрипло, с каким-то надрывом, будто он только что пробежал длинную дистанцию или долго кричал на кого-то до этого. Зубы его скрипели — Руслан услышал этот мерзкий, скрежещущий звук даже сквозь фоновый гул коридора. Пальцы Нила, сжимавшие телефон, побелели на костяшках, кожа натянулась до прозрачности, а вторая ладонь, которую он держал глубоко в кармане своих спортивных штанов из мягкого, чуть вытертого на коленях трикотажа, сжалась в кулак так сильно, что ногти — коротко остриженные, без всякого маникюра — оставили на коже глубокие следы-полумесяцы, которые через пару секунд начнут краснеть. Разговор, по всему выходило, был настолько важным, настолько энергозатратным и эмоционально заряженным, что Нилу пришлось вообще остановиться посреди коридора — не замедлить шаг, не притормозить, а именно замереть, как вкопанный, потому что иначе он просто не мог сосредоточиться на формулировках, подбирать нужные слова, давить на нужные интонации. Ответ из трубки пришел почти сразу, без той мучительной паузы, которая обычно бывает, когда собеседник лихорадочно соображает, что сказать. Говоривший на том конце явно боялся мешкать, боялся затянуть молчание хотя бы на лишнюю секунду, и его голос, пробивавшийся сквозь динамик телефона, был полон униженной поспешности: « — Уважаемый Нил, прошу прощения, тысячу раз прошу прощения, я обещаю, я клянусь, что к полуночи — ровно к полуночи, ни минутой позже — новая поставка будет на руках у нижестоящих по званию сотрудников! Молю вас, только не сдавайте меня в полицию, умоляю, я всё исправлю, я всё сделаю, как вы скажете!» — каждое слово этого голоса дрожало, срывалось то на высокие, почти истеричные ноты, то вдруг падало в жалобный, скулящий полушепот, будто человек на том конце провода стоял на коленях. Пальцы Нила, до этого сжатые в мертвой хватке, начали постепенно расслабляться — сначала чуть-чуть ослаб большой палец, потом разжались остальные, и телефон теперь просто лежал в раскрытой ладони, не прижатый к уху. Челюсть, которая была так плотно сведена, что желваки ходили под кожей, тоже разжалась — Руслан увидел, как расслабились мышцы щек. Осталось только теневое, неприятное ощущение боли, тупой пульсацией отдававшейся в виски, и остатки напряжения — густого, липкого, смешанного со злостью от чужой безалаберности, от того, что приходится тратить нервы на то, что должно было работать как часы. Избежать столкновения, к этому моменту уже почти неизбежного, всё равно не удалось. Руслан, окончательно растерявшись от услышанного — от этих странных слов про поставку, про свободу, про какую-то полицию, — замешкался ровно на долю секунды, но этой доли хватило, чтобы сбить собственный ритм. Он опустил голову ниже, вжал подбородок в грудь и механически ускорил шаг, совершенно забыв о том, что прямо перед ним, в двух шагах, стоит живой человек, который никуда не собирается уходить с его пути. Столкновение вышло глухим и каким-то неуклюжим — лоб Руслана врезался в плечо рыжего парня, под неудобным углом. Тушенцова качнуло вперед, потом резко назад, кеды его жалобно и громко шаркнули резиновой подошвой по старому, кое-где вздыбившемуся паркету — этот звук прокатился по коридору как выстрел. Телефон, который он так и не выпустил из руки, выскользнул из ослабевших пальцев, описал в воздухе короткую дугу и с противным, хрустящим стуком упал на пол, отлетев куда-то в сторону. Руслан отчаянно замахал свободной рукой, пытаясь поймать равновесие — локти дергались, плечи напряглись, спина выгнулась, — но было уже поздно: пятки заскользили, и он начал заваливаться назад, с ужасом понимая, что сейчас встретится затылком с твердой, неприятно холодной поверхностью пола. В последний момент, уже падая, его взгляд зацепился за лицо рыжего парня — и Руслан успел разглядеть удивительную, почти пугающую деталь: тот даже не шелохнулся. Ни шага в сторону, ни попытки уклониться, ни вытянутой руки, чтобы подхватить падающего. Голубые глаза Нила — светлые, прозрачные, как весенний лед на Неве, — выражали холодное, абсолютное непонимание происходящего, смешанное с легкой брезгливостью и откровенным раздражением. Нил только коротко, сухо бросил в трубку что-то вроде «Всё, потом» — или, может быть, «Разберемся», — и сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Тушенцов рухнул вниз всем телом, и боль, острая, неприятная, пронзила его в нескольких местах сразу: копчик ударился об пол, локтем он задел какую-то ножку скамейки, а лоб, которым он столкнулся с Нилом, теперь ныл тупой, ноющей болью. Ударившись с глухим, утробным звуком, он зажмурился на мгновение, и сам не мог бы сказать, от стыда это было или от боли. Веки сжались так плотно, что перед глазами заплясали оранжевые круги. Он хотел было извиниться — выдавить из себя дежурное «простите, пожалуйста», или, может быть, попытаться оправдаться, сказать, что не специально, что он не заметил, — но не смог произнести ни слова. Язык будто прилип к нёбу, стал тяжелым и неповоротливым, как кусок мокрой ваты. Сидя на полу после этого позорного, унизительного падения, чувствуя, как холод от паркета пробирается сквозь ткань джинсов, поднимать взгляд на старшекурсника было страшно. Стыдливо. Вдруг он встретится с руганью — громкой, уничтожающей, — или с ледяными обвинениями, на которые у него нет и не может быть ответа? Всего этого Руслан боялся больше, чем боли, больше, чем синяков на ушибленной спине. Кашин, напротив, выглядел так, будто всё происходящее было для него не более чем спектаклем, поставленным специально для его развлечения. Он лениво, с какой-то почти кошачьей грацией наблюдал за разворачивавшейся перед ним картиной: как падает этот незнакомый парень, как беспомощно дергаются его руки, как телефон отлетает в сторону. Нил небрежным, даже несколько театральным жестом кинул свой телефон в карман — тот соскользнул внутрь с легким шорохом ткани, — и сложил руки на груди, одну поверх другой, чуть приподняв подбородок. Бровь его насмешливо выгнулась — так высоко, что на лбу собрались мелкие, едва заметные морщинки. Словно играя со своим собеседником, словно пробуя его на прочность, Нил наклонил голову набок — градусов на тридцать, не меньше, — и короткая, жесткая рыжая челка съехала в сторону, открывая высокий, чистый лоб с едва заметной родинкой у самой линии роста волос. На его лице, кажется, почти промелькнула улыбка — уголки губ дрогнули, приподнялись на долю секунды, — но он не дал ей проявиться, подавил это движение мгновенно, оставив лицо снова холодным и непроницаемым. Еще немного — секунд пять, может, семь — он любовался упавшим первокурсником, разглядывал его с высоты своего роста, как разглядывают забавную зверушку в террариуме. А потом, плавно, без лишней спешки, опустился на корточки — колени его при этом хрустнули, что в тишине коридора прозвучало отчетливо, — и спокойно, почти по-деловому протянул руку. Ладонь у Нила была широкая, с длинными пальцами и коротко остриженными ногтями, без колец, без браслетов, совершенно пустая. — Чё ты, нефор, зассал в глаза смотреть? — голос его, ядовитый и насмешливый, разнесся по коридору гулко, с металлическим отзвуком. В этих словах не было ни капли сочувствия — только холодное, высокомерное любопытство и ожидание реакции. Нил ждал ответа, ждал, когда Руслан примет его щедро, с барского плеча предложенную помощь — или, может быть, откажется, и тогда игра станет еще интереснее. Руслан вздрогнул от резкого, неожиданно громкого звука чужого голоса, который ворвался в его растерянное сознание, как нож в масло. Веки его распахнулись — и он сразу же, без всякой возможности уклониться, встретился взглядом со старшекурсником. Светлые, почти прозрачные глаза Нила смотрели на него в упор, без моргания, без стеснения. Затем взгляд Руслана скользнул ниже — по широкой груди, по опущенным плечам, — и наконец уперся в протянутую ладонь, застывшую в воздухе в каких-то десяти сантиметрах от его лица. Его собственная рука дернулась вперед словно сама собой, по инерции, за которую не отвечает мозг — пальцы сжались вокруг чужих, сухих и теплых, и Нил, легко, без видимых усилий, потянул его вверх. Поднявшись с пола — на секунду мир качнулся, стены поплыли, — Руслан нагнулся, подобрал свой телефон с треснувшим стеклом, отряхнул его о джинсы, потом отряхнул сам себя — колени, локти, бока, — и нахмурился так, что между бровей залегла глубокая, вертикальная складка. — Слышишь, если я по невнимательности в тебя въебался, то это не значит, что мне стыдно, — процедил он сквозь зубы, и голос его, к его собственному удивлению, почти не дрожал, разве что чуть-чуть сел в конце фразы. — И вообще, нехуй посреди коридора по телефону пиздеть, как бабка на лавочке. Нашелся тут, хуй рыжий! — огрызнулся он, с вызовом задирая подбородок и демонстративно, даже несколько театрально, складывая руки на груди — точь-в-точь как Нил только что. Даня глядел на этого возмущающегося, пышащего праведным гневом юношу сверху вниз — и из-за разницы в росте (сантиметров десять-двенадцать, не меньше) всё недовольство Руслана выглядело до смешного комичным, карикатурным, будто злая такса пытается укусить дога. Бледное лицо Тушенцова, почти болезненно-белое в холодном свете ламп, делало его темно-карие глаза — круглые, чуть навыкате, с длинными, густыми ресницами — неестественно большими, почти кукольными. А такая смелая, полная отборных ругательств речь в сочетании с этими невинными, по-щенячьи испуганными глазами смотрелась просто по-идиотски — нелепо, неуместно и почему-то забавно. — Слышишь, нефоренок, — голос Нила стал тише, но в нем появилась сталь, холодная и негнущаяся, — не переходи мне дорогу. Я тебе жизни не дам здесь, если херню скажешь. Еще одно слово — и пожалеешь. — Отвали, рыжая бестия, — отрезал Руслан, и в его голосе, несмотря на браваду, проскользнула едва заметная дрожь, которую он сам, кажется, не услышал, но Нил — услышал точно. Финальным аккордом в этом коротком, но насыщенном взаимодействии со стороны Руслана стал гордо, почти по-военному поднятый средний палец правой руки. Жест этот был продемонстрирован прямо перед лицом собеседника — в каких-то пяти сантиметрах от его носа, — и Нил, кажется, совершенно не ожидал такого смелого, откровенно наглого ответа. Его бровь, до этого высоко выгнутая, удивленно дернулась еще выше. Кашин был почти на сто процентов уверен, что его грозный вид — широкие плечи, холодный взгляд, хриплый голос — всегда действует на людей безотказно, заставляя их опускать глаза и сжиматься, не позволяя переступать невидимую, но оттого не менее реальную черту. Но вся эта уверенность, выстроенная годами, треснула в одно мгновение — только от одного неприличного жеста. Любопытство в голове Нила появилось почти мгновенно, острое, как зубная боль, и такое же навязчивое. Тушенцов, не дожидаясь ответной реакции, демонстративно развернулся на пятках — кеды жалобно скрипнули, — и направился в противоположную сторону, туда, где коридор уходил в темноту и терялся где-то у лестницы. Ему хотелось только одного: поскорее убраться отсюда, раствориться в лабиринте этажей и переходов, исчезнуть из поля зрения этого странного, пугающего рыжего парня, пока последствия его смелости не обрушились на голову. Он ускорил движение, почти перешел на бег, намеренно делая широкие, размашистые шаги — подошва кед с каждым шагом издавала раздражающе громкий, шаркающий звук, который в тишине коридора казался оглушительным, как работа отбойного молотка. Бесило всё: этот пафос незнакомца, который явно возомнил себя если не Богом, то как минимум главным смотрителем этого университета; вся эта странность случайно подслушанного разговора — поставки, полиция, сотрудники; каждое движение, каждое слово старшекурсника, которое подавалось с такой жуткой, всеобъемлющей снисходительностью, будто рыжий прикасался не к живому человеку, а к чему-то омерзительному, мерзкому, недостойному даже называться человеком. Всё мнимое спокойствие, которого Руслан так старательно добивался весь этот длинный, вымотавший его день, растворилось в каких-то двух минутах взаимодействия с незнакомым парнем, испарилось, как утренний туман под солнцем, оставив после себя только горечь, раздражение и страх. Кашин молча стоял на том же месте и провожал брюнета долгим, изучающим взглядом. Глаза его, светлые и холодные, скользили по спине уходящего, по его вздрагивающим лопаткам, по неловкой, торопливой походке. Любопытство, вспыхнувшее в голове, никуда не исчезало — наоборот, оно укреплялось с какой-то подозрительной, почти пугающей мощностью, обрастало новыми вопросами, новыми «почему» и «откуда». Теперь, понял Нил, он обязан выяснить каждую деталь чужой биографии: как зовут этого нефора с пирсингом, откуда он приехал, на каком факультете учится, где живет, чем дышит, почему так огрызается, когда надо молчать и бояться. Чего бы ему это ни стоило — времени, сил, денег, — он узнает всё.

***

С того самого момента — того нелепого, скомканного, пропитанного злостью и смущением столкновения в коридоре — Руслан начал замечать его повсюду. Сначала ему казалось, что это просто игра воображения, обычный когнитивный сбой, когда мозг, запомнив новое лицо, начинает находить его в любой толпе, на любом перерыве, в любой очереди в столовой. Но чем дальше, тем чаще он видел рыжую макушку среди серых стен университета. В коридорах — Нил выходил из одних дверей и заходил в другие, всегда с таким видом, будто он здесь главный, будто все эти комнаты, аудитории, лестницы принадлежат лично ему. В библиотеке — сидел в дальнем углу, развалившись на стуле так, будто это его личная гостиная, и читал что-то в телефоне, не обращая внимания на осуждающие взгляды библиотекарши. В столовой — брал поднос с едой, даже не глядя на цены, расплачивался какой-то пластиковой картой темного цвета и садился за столик у окна, откуда было видно всех входящих и выходящих. Везде. Куда бы ни пошел Руслан, куда бы ни свернул, он с пугающей регулярностью натыкался взглядом на этого рыжего, высокомерного, с его вечной полуулыбкой и холодными глазами. Поначалу Тушенцов делал себе скидку, уговаривал себя, что это просто эффект недавнего знакомства — или, точнее, не-знакомства, столкновения, — что он просто замечает знакомое лицо среди сотен незнакомых. Но вскоре это начало ощущаться по-другому. Тяжелее. Будто за ним следят. Будто чьи-то глаза постоянно скользят по его спине, по затылку, по плечам, куда бы он ни повернулся. Самое настоящее преследование — тихое, почти профессиональное, без явных угроз, без прямых контактов, но оттого еще более жуткое. Руслан несколько раз порывался подойти и спросить прямо: «Какого хрена ты за мной ходишь?» — но каждый раз что-то останавливало. То ли страх, то ли гордость, то ли смутное, неприятное предчувствие, что ответ ему не понравится.

19 окт. 2017 г.

Первой точкой опоры — мнимой, иллюзорной, но в тот момент казавшейся спасательным кругом посреди холодного моря одиночества — стало новое знакомство. Вернее, начало более близкого, почти доверительного общения с его однокурсницей. Дарья Каплан — высокая, худая, с длинными пепельными волосами, которые она вечно собирала в небрежный пучок на затылке, и с пирсингом в носу, придававшей ее лицу необычайно красивую деталь, — стала первой его подругой в этом новом, чужом, неуютном городе. В новой странице его жизни, которую он перелистывал с таким трудом, с такими внутренними кровотечениями, о которых никто не догадывался. Вчерашним вечером, после занятий — точнее, уже после того, как отзвенел последний звонок и аудитории опустели, — она подошла к нему сама, без всякой задней мысли, просто так, и предложила прогуляться и выпить. По-дружески, конечно, сразу уточнила она, видя, как он напрягся. Просто посидеть где-нибудь, поговорить о всякой ерунде, отвлечься от этой бесконечной зубрежки. Внешне Дарья была безусловно восхитительна — не той кричащей, бросающейся в глаза красотой, а тихой, спокойной, какой-то очень человеческой. А потом, когда они уже сидели в дешевом баре на окраине и пили мерзкое красное вино из пластиковых стаканчиков, выяснилось, что и поведение у нее достаточно приятное, без выпендрежа, без попыток казаться лучше или умнее, чем она есть. Вежливая, но без заискивания. Внимательная, но без назойливости. Конечно, дружиться только с девчонками, будучи парнем, было довольно странно — соседи по общаге уже начали посмеиваться, называя его «подружкой невесты» и прочими нелепыми прозвищами, — но и выбора, как такового, у него не было. С парнями на курсе не складывалось: они смотрели на его пирсинг, на его рваные джинсы, на его манеру огрызаться, когда он чувствовал давление, и как-то тихо, без скандалов, отодвигались в сторону, образуя свой круг, в который Руслану входа не было. В итоге они гуляли всю ночь напролет — сначала по барам, потом просто по улицам, потом на набережной, где ветер с Невы был таким холодным, что щипало глаза и закладывало уши. Бесконечно долго, бесконечно много разговаривая — о своих проблемах, о своей прошлой жизни, о том, зачем они вообще сюда приехали и что надеются здесь найти. Разговоры по душам в состоянии алкогольного опьянения — когда градус в крови поднимается, а градус самоконтроля, наоборот, падает, — порой лучшее, что может произойти в жизни. Потому что именно тогда, в эти уязвимые, неконтролируемые часы, проявляются самые искренние слова, настоящие эмоции, неприкрытые чувства. Не надо притворяться, не надо выстраивать защитные барьеры, не надо следить за каждым словом — язык развязывается сам, и из него вылетает то, что действительно болит. Контакт между ними установился сразу — с первого часа, с первой шутки, с первого неловкого молчания, которое не надо было заполнять. Отчего на следующий день у Руслана уже была хорошая подруга — не просто знакомая, не просто однокурсница, а человек, который не отставал от него ни на шаг, который сам искал его компанию, который, казалось, искренне радовался каждой встрече. Это грело, хотя и пугало одновременно — слишком быстро, слишком легко, слишком хорошо, чтобы быть правдой.

***

Отвратительным, мерзким, окончательно добивающим финалом учебного дня стал проливной дождь. Он лил без конца и без края — не просто дождь, а настоящий потоп, водяная стена, в которой тонули фонари, деревья, дома. Руслан обнаружил, насколько ужасна погода снаружи, только тогда, когда вышел вместе со своей новоиспеченной подругой на улицу, под козырек главного входа. Они так заболтались — о какой-то ерунде, о профессоре, который сегодня опять уснул на лекции, о том, где можно дешево поесть в этом районе, — что оба даже не заметили, как небо затянуло черными, тяжелыми тучами, как начал накрапывать первый, предупредительный дождик, а потом он превратился в ливень. — Ой! Руслан, а ты как домой добираться будешь? — воскликнула Даша, округлив глаза и вытягивая руку вперед ладонью вверх, будто проверяя, не обманывают ли ее глаза. — Смотри, какой ужас, пиздец просто, что с погодой! Предплечье Даши, оказавшееся под струей, мгновенно намокло — капли заструились по коже, собираясь в мелкие дорожки. Девушка втянула голову в плечи, поежилась от холода и липкой влажности, затем покосилась на товарища, стоявшего рядом с таким видом, будто его только что приговорили к расстрелу. Руслан стоял полностью потерянный, растерянно моргая. Он приблизительно, очень приблизительно, осознавал, насколько сильно промокнет за те двадцать минут, пока будет добираться до метро — через двор, через парк, через подземный переход, где всегда дует сквозняк. Взгляд его скользнул в сторону подруги, которая вся сжалась, обхватила себя руками за плечи, пытаясь согреться. Она была одета по-летнему, по-глупому: легкая майка на тонких бретельках, которые вот-вот соскользнут с плеч, короткая юбка, открывающая колени, и балетки на босую ногу. Оценив ситуацию — быстро, по-военному, как учили в детстве, — Руслан аккуратным, почти невесомым движением стянул с себя толстовку. Ткань худи, ещё сухая и спасенная от дождя, противно зашуршала, когда он вывернул ее наизнанку, и протянул Даше, жестом — легким кивком головы — предлагая ей надеть. — Ты что! Русь, я же на такси поеду, — растерянно воскликнула она, глядя на худи, которую держала в руках, на этот растрескавшийся принт, на застиранные рукава. — Не надо, ты сам-то замерзнешь же, придурок! — голос ее дрогнул, и в нем появилась та искренняя, почти материнская тревога, от которой у Руслана что-то сжалось внутри. — Нормально, — отмахнулся Тушенцов, стараясь не показывать, что ему уже достаточно зябко и холодно, что ветер пробирает до костей, даже несмотря на то, что он стоит под козырьком. — Не парься. Подождать вместе с тобой, пока такси приедет? — спросил он, хотя сам уже знал ответ, знал, что она откажется, знал, что будет спорить, и все равно спросил. Сложив руки на груди — жест защитный, закрытый, — он оперся спиной о холодную, шершавую бетонную стену, прикрыл глаза и тяжело, со всхлипом, вздохнул, смиряясь с собственной судьбой, с тем, что этот вечер будет холодным, мокрым и полным мелких, раздражающих неудобств. — Давай тогда вместе поедем, — не унималась Каплан, уже натягивая отданную толстовку — та оказалась ей велика, рукава свисали ниже пальцев, принт пришелся на живот, но она даже не попыталась это поправить. Она подошла ближе, почти вплотную, аккуратно обняла его за ребра — коротко, быстро, будто боясь, что он отстранится, — в знак благодарности, а затем так же быстро отступила на шаг, поднимая взгляд, полный искренней печали и неподдельного переживания. — Просто два адреса впишем, тебе куда? — Тебе в другую сторону, — Руслан продолжил отнекиваться, хотя в глубине души понимал, как глупо это выглядит. Ему хотелось геройствовать — хоть как-то, хоть в чем-то доказать, что он всё-таки воспитанный парень, что он самодостаточный и ему не нужна никакая помощь, что он может справиться сам, без чужой поддержки. Почему-то именно сейчас, под этим дурацким дождем, ему хотелось показаться правильным. Не лучшим, нет, просто правильным — таким, каким его учила быть мать, каким он сам себя придумал в своих мечтах. — Забей, я на метро поеду. Через несколько минут споров — утомительных, бессмысленных, изматывающих — Даша смирилась. Отстала. Уже молча, с легкой, едва заметной обидой на лице, она вызвала себе такси через приложение, уселась прямо на бетонный пол, поджав губы и отвернувшись в сторону. Тушенцов смотрел куда-то вдаль, в серую, размытую дождем перспективу, терпеливо ожидая, когда на горизонте, за пеленой воды, появятся фары автомобиля с нужными номерами. Обстановка стала чуть напряженной, неуютной, но его это уже не волновало — все мысли были заняты только одним: как же он доберется до своей комнаты в общежитии. Пешком до метро двадцать минут — по лужам, по мокрому асфальту, под холодными струями, которые будут заливать лицо, шею, грудь. Потом еще пятнадцать минут от метро — по темным, плохо освещенным улицам спального района. Точно простудится, точно заболеет, особенно без толстовки, которая сейчас греет чужую спину. Но выбора уже не было, он сделал его сам, когда стянул с себя худи и протянул Даше. Сейчас ему важнее уберечь подругу от простуды, а сам он как-нибудь перебьется — не в первый раз, не в последний. В темноте двора — в этом сером, размытом пространстве между университетскими корпусами — наконец-то появились фары такси. Желтые, дрожащие, они разрезали пелену дождя. Водитель, мужчина лет пятидесяти в кепке, услужливо вышел из автомобиля, раскрыл большой черный зонт и почти бегом направился к козырьку, желая помочь девушке не промокнуть. Попрощавшись с подругой — коротко, сухо, без лишних сантиментов, — Руслан устало, всем телом, опустился на бетонный пол, на то самое место, где только что сидела Даша. Прислонился щекой к холодной, шершавой стене, чувствуя, как бетон неприятно холодит кожу, и печальным, потерянным взглядом проводил машину, которая быстро, почти мгновенно исчезла в тьме, в стене ливня, растворилась в нем, как ложка сахара в горячем чае. Взглянув на тонкую, почти невесомую ткань своих кед — единственной обуви, которая у него была на данный момент, потому что вторую пару он порвал еще месяц назад и так и не нашел времени или денег купить новые, — он устало, глубоко выдохнул, понимая, что до завтрашнего утра эти кеды не высохнут. Они будут мокрыми, холодными, противно хлюпающими при каждом шаге, и завтра ему придется надеть их снова, потому что больше нечего. Смотря на других учеников — тех, кто бесконечным, безостановочным потоком покидал университет, сразу садясь в дорогие, сверкающие лаком машины, которые ждали их у самого входа, — Тушенцов невольно начинал завидовать. Зависть была липкой, тяжелой, она поднималась из желудка, сдавливала горло, мешала дышать. Ведь этим людям не мешает погода — они даже не смотрят на неё, просто перебегают из дверей в салон, где тепло, сухо и играет приятная музыка. Если понадобится — вызовут такси, или позвонят личному водителю, или вообще сядут за руль собственной машины и уедут, не думая о лужах, о простуде, о мокрой обуви. А у него нет этих пятисот рублей на проклятое такси. Эти деньги — на еду, на хлеб, на гречку, на дешевые сосиски, на бытовую дребедень вроде стирального порошка и туалетной бумаги. Вызовет такси — будет голодать до следующей стипендии и той низкой, смешной зарплаты, которую он получает за свои жалкие часы работы в неделю в местной кофейне. Он не знал, сколько прошло времени с того момента, как он проводил подругу и уселся на грязный, мокрый бетонный пол. Пять минут? Пятнадцать? Полчаса? Он потерял счет, провалился в какую-то тягучую, вязкую задумчивость, в которой мысли плыли медленно, как рыбы в аквариуме. Неожиданно плеча кто-то коснулся — легонько, почти невесомо, но ощутимо. Чужая ладонь легла на его плечо, на то самое место, где под тканью футболки чувствовалась косточка, а затем этот кто-то вообще уселся рядом — без спроса, без приглашения, просто плюхнулся на бетон, будто они старые друзья. Руслан хотел проигнорировать этот жест — сначала подумал, что какой-нибудь однокурсник подошел и решил молча составить компанию, побыть рядом в этой тоскливой, промозглой тишине. Но следующее действие этого человека выбило его из состояния полусна полностью, заставило все мышцы напрячься разом. Чужая рука потянулась к его лицу — медленно, уверенно, без тени сомнения или стеснения. Большой палец скользнул по его губам, сначала по верхней, потом по нижней, легким, почти ласкающим движением. А затем прикосновение растворилось так же быстро, как и появилось — рука убралась, и холодный воздух снова коснулся губ, которые теперь горели, будто их обожгли. После такого неожиданного, почти интимного действия последовал и голос — предательски знакомый, тот самый, который Руслан надеялся больше никогда не услышать. — Ты около часа здесь сидишь, — голос Нила разрезал тишину, нарушил тяжелое, влажное молчание, повисшее над двором. Он всё еще был достаточно грубым и резким, с той самой хриплой, прокуренной ноткой, которую первокурсник запомнил, кажется, на всю оставшуюся жизнь. — У тебя губы уже синие. Не замёрз? — спросил он, и в этом вопросе было сочувствие, еле заметное, скрытое под констатацией факта, холодной и бесстрастной. Тушенцов дернулся — всем телом, резко, как от удара током, — но не принял попытку сбежать. Не вскочил, не отшатнулся, не сплюнул в сторону. Что-то — страх, любопытство, усталость — заставило его остаться рядом, не уходить. Он замер, чувствуя чужое тепло, исходящее от тела Нила, который сидел так близко, что их плечи почти соприкасались. — Тебя ебет? — огрызнулся Руслан, пытаясь показать отвращение, брезгливость, но получалось плохо. — Не трогай меня, пидор, — добавил он для убедительности, хотя в голосе уже не было той злости, что в первую встречу. Он не смог скрыть смущение, которое медленно, предательски подступало к щекам, разливаясь теплом по лицу. Пришлось прятать лицо в коленях, утыкаться носом в собственные джинсы, лишь бы этот рыжий не видел, как он краснеет. В следующее мгновение на плечи Руслана аккуратным, почти невесомым движением была накинута флисовая кофта на молнии — мягкая, теплая, пахнущая чем-то незнакомым, то ли парфюмом, то ли чем-то иным, Даниным. Теперь вместо чужой ладони на плече ощущалась лишь безжизненная, но уютная ткань незнакомой одежды. Кашин поднялся на ноги — его колени хрустнули, — шумно, с каким-то облегчением выдохнул и достал телефон из кармана спортивок, того самого, где еще недавно лежала его рука, сжатая в кулак. Набрав нужный номер — коротко, без поиска в контактах, явно по памяти, — он приложил телефон к уху. — Алло, Дим, подъезжай, — негромко, почти шепотом скомандовал он в трубку, но в этом шепоте слышалась сталь, привычка приказывать, не спрашивать. Затем сбросил вызов — даже не дожидаясь ответа, — и вновь повернулся к первокурснику, который так и сидел, сжавшись в комок и вжав голову в плечи. Руслан в открытую, не стесняясь, пялился на рыжего, стараясь прочитать в чужих действиях хоть что-то, что могло дать объяснение этим спонтанным, нелогичным, совершенно непрошеным решениям. Зачем он подошел? Зачем сел рядом? Зачем трогал его лицо? Зачем накинул свою кофту? В голове не укладывалось. — Мне не нужна твоя тряпка, — фыркнул он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но выходило жалко и сипло. — Я не замёрз, — добавил он, хотя губы его действительно посинели, а зубы начинали мелко-мелко выстукивать дробь от холода. Он стянул зип-худи со своих плеч — ткань противно зашуршала, электризуясь, — скомкал одежду в руках, поднялся на ноги и недовольно, капризно поджал губы, опуская взгляд в пол, на свои мокрые, хлюпающие кеды. — Забирай, — протянул вещь хозяину, сдавленно сглатывая слюну, чувствуя, как гордыня — глупая, детская, неуместная — борется в нем с рассудком. Где-то глубоко внутри он понимал, что сейчас погреться хоть как-нибудь ему жизненно необходимо, что через десять минут такой борьбы он начнет трястись уже не от смущения, а от настоящего, физического холода. Но ответа на его жест не последовало. Кашин продолжал молча стоять, засунув руки в карманы, и вглядываться в темноту, туда, где за пеленой дождя должны были появиться фары его машины. Никак не реагируя на чужие пререкания, на протянутую кофту, на этот жалкий спектакль гордости. Через несколько минут — Даня засек по часам на телефоне, ровно четыре с половиной минуты — Тушенцов всё-таки сдался. Перестал трясти кофтой в воздухе, перестал ждать, когда хозяин соизволит ее забрать. Молча, с каким-то внутренним, почти физическим надломом, он натянул теплую флисовую кофту на себя — она оказалась велика, рукава свисали ниже пальцев, воротник закрывал половину шеи, но внутри мгновенно стало теплее, уютнее, спокойнее. Одевшись, он вновь поднял взгляд на молчаливого старшекурсника, стоявшего к нему вполоборота, и поджал губы, собираясь с духом. — Как тебя зовут-то? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос звучал небрежно, будто ему всё равно, будто он спрашивает просто так, для проформы. Но в голосе проскользнула искренняя, почти детская заинтересованность, которую он не смог спрятать. — Нил, — ответил тот коротко, даже не поворачивая головы. Пауза затянулась на несколько секунд, а потом добавил, словно вспомнив о чем-то важном: — Даня. — Как многословно, — фыркнул Руслан, но в этом фырканье уже не было прежней злости. — Я Руслан. — Чудесно! — Нил наконец повернулся, и на его лице промелькнула добрая язвительность. — Теперь всё-таки мы будем знакомы, Руслан. Попытка завязать диалог получилась неудачной. Скорее ужасно, катастрофически провальной. Кашин, кажется, наотрез не хотел разговаривать — он отвечал односложно, не глядя, всем своим видом показывая, что его общество не нуждается в словах. Либо, подумал Руслан с внезапной неприятной догадкой, он пытался вывести его на какие-то эмоции, спровоцировать, заставить раскрыться, показать свои слабые места. Но Тушенцов строго, твердо решил для себя: пытаться пообщаться больше не будет. К черту. Если человек не хочет разговаривать — не надо. Он тоже гордый, он тоже умеет молчать. В этот момент во двор, разрезая лужи и расшвыривая воду, заехала дорогая машина премиум класса — черный мерседес с тонированными стеклами и низкой, прижатой к земле посадкой. Она издала короткий, вежливый сигнальный гудок — деликатный, почти неслышный, — и остановилась прямо возле ступеней, в каких-то двух метрах от того места, где стояли оба. Водитель — мужчина в строгом темном костюме, с короткой стрижкой и аккуратной бородкой — вышел из машины с большим черным зонтом, который раскрылся с глухим, почти торжественным хлопком. Он приветственно, по-деловому улыбнулся Нилу, слегка наклонив голову. — Здравствуйте, Кашин Данила Владимирович, — промолвил Дмитрий ровным, бесцветным голосом, жестом приглашая проследовать за ним в машину. — Пройдемте, я вас довезу. Но Даня даже не шелохнулся. Он стоял, как вкопанный, строго глядя на собственного водителя, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Дмитрий заметно напрягся — плечи его чуть приподнялись, голова втянулась. — Ты не поздоровался с Русланом, — спокойно, но с металлическими нотками в голосе произнес старшекурсник. — Он вообще-то с нами едет. — Здравствуйте... Руслан... — водитель запнулся, явно не зная отчества, и бросил растерянный взгляд на Нила, ища подсказки. — Сергеевич, — потерянно, на автомате промолвил Тушенцов, растерянно и удивленно метая взгляд то на Даню, то на водителя. Он совершенно не понимал, что происходит. Почему он вообще должен куда-то ехать с этим рыжим? Почему его имя и отчество уже кому-то понадобились? — Кхм... здравствуйте, Руслан Сергеевич, — исправился Дмитрий, чуть поклонившись. Его жест, которым он приглашал обоих пройти к машине, стал шире, гостеприимнее — теперь он охватывал и Руслана, и Нила, обоих сразу.

***

Оказавшись внутри дорогого кожаного салона автомобиля — пахнущего кожей, дорогим освежителем воздуха и чем-то неуловимо мужским, — Руслан весь сжался, вжался в сидение, чувствуя, как что-то идет явно не по плану. Спорить на глазах у водителя, который уже открыл перед ним дверцу и ждал, когда он сядет, что они вообще-то не обсуждали никаких совместных поездок, совершенно не хотелось. Это было бы неудобно, глупо, по-детски. Но напряжение, тяжелое и липкое, никуда не девалось — оно сидело в затылке, в плечах, в сжатых кулаках. Похмелье и бессонная ночь — они гуляли с Дашей почти до утра, и алкоголь до сих пор давал о себе знать мутной головой и сухостью во рту — давали о себе знать, притупляли сознание, делали реакции вялыми, а мысли — тягучими и путаными. Он боялся. Боялся, что его везут на расправу — за те слова, за тот жест, которыми он в первую встречу смело, по-дурацки одарил Данилу. Внезапно страх сковал тело, начал разливаться по венам — холодный, противный, животный. Сердце застучало в разы быстрее, забилось где-то в горле, и казалось, что его слышат все присутствующие — и Нил, сидящий рядом, и водитель, который что-то настраивал на передней панели. Дыхание участилось, стало прерывистым, грудь резко вздымалась и так же резко опускалась, будто он только что пробежал кросс. Взгляд метался по салону — кожаные сидения, деревянные вставки на дверях, маленький холодильник между креслами, — затем вцепился в окно. Единственная возможность спастись от паники. Нужно просто следить за пейзажами, мимо которых они проезжают. Считать фонари. Смотреть на дома. Не думать о том, куда его везут и зачем. Глядя в окно — на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались желтые огни, на редких прохожих, спешащих под зонтами, — он постепенно начал успокаиваться. Дыхание выровнялось, плечи опустились, он перестал вжиматься в сидение и даже позволил себе откинуться на спинку. В салоне играла спокойная, умиротворяющая музыка — что-то инструментальное, с медленным, тягучим ритмом, отчего глаза постепенно начали закрываться. Веки тяжелели, как будто к ним привязали маленькие гирьки. Внезапное чувство безопасности — странное, необъяснимое, почти сюрреалистическое — разлилось по телу вместо страха. Руслан наконец-то начал согреваться, чувствуя, как тепло от чужой кофты и от работающих печек в машине проникает под кожу, размягчает мышцы, расслабляет суставы. Он неосознанно, как во сне, укутался в эту флисовую ткань, натянул воротник на подбородок, и медленно, незаметно для самого себя, начал задремывать. Сознание плыло, картинка за окном расплывалась в цветные пятна. Кашин по-хозяйски сидел где-то по центру задних сидений — не пристегнутый, развалившись, положив локоть на подлокотник, — и периодически поглядывал на своего сегодняшнего спутника, на то, как тот съеживается, как дрожит, как потом постепенно расслабляется и начинает засыпать. Иногда на его лице — холодном, непроницаемом лице человека, который привык контролировать всё и всех — почти проклевывалась полуулыбка. Она появлялась в те моменты, когда он видел, как Тушенцов сначала неуклюже, по-детски укутался в кофту, натянув ее чуть ли не на макушку, как потом его голова начала клониться набок, а веки сомкнулись окончательно. Опустив специальную штору — плотную, почти не пропускающую свет, — которая разграничивала задние и передние сидения, отгораживая их от водителя и от внешнего мира, Нил осторожно, почти невесомым движением переложил голову первокурсника к себе на плечо. Пальцы его при этом дрогнули — едва заметно, но он сам это почувствовал. Даня не понимал, почему он так поступает. Почему ему вообще захотелось подвозить совершенно незнакомого парня, которого он видел всего второй раз в жизни и который при первой встрече послал его на три буквы и показал средний палец. Почему он сейчас перекладывает голову Руслана на свое плечо, поправляет сползающую кофту и обнимает его — причем так осторожно, так аккуратно, будто держит в руках что-то бесконечно хрупкое. Объятия и вправду были до безумия трепетными. Каждое движение Нила — когда он поправлял чужие волосы, убирая их с лица, когда его рука ложилась на чужое плечо, когда его пальцы чуть касались чужой щеки — было невесомым, бережным, почти несуществующим. Словно Нил прикасался не к человеку — к хрустальной фигурке, которая могла рассыпаться от любого резкого движения, от любого неосторожного нажатия. Удивлением для Данилы было скорее то, что Руслан отвечал на объятия — сквозь сон, неосознанно, но отвечал. Он жался к нему, как слепой бездомный котенок, ищущий тепла и ласки, уткнулся носом в чужую шею, прямо в яремную впадину, и замер там, согревая своим дыханием кожу. Его руки, до этого сжатые в кулаки, разжались, обхватили тело Нила за пояс — крепко, по-собственнически, — и он что-то забормотал во сне, неразборчивое, теплое, какое-то жалобное, вжимаясь всё сильнее и сильнее, будто боялся, что сейчас это тепло исчезнет. Через недолгий промежуток времени — машина уже выехала на набережную, и за окном поплыли огни ночного города — раздался негромкий, чуть виноватый голос водителя, разрезавший приятное, тягучее молчание в салоне. — Данила Владимирович, — Дмитрий говорил почти шепотом, боясь разбудить спящего, — куда Вашего спутника везти? Вы адрес не сказали. — Дим, — Нил ответил так же тихо, но в его голосе не было колебаний, — ко мне вези. Он уснул, не хочу его будить по пустякам.