Твой парень с ОПГ

20 окт. 2017 г.

Даша Каплан <3 online Рус! Руслааан! Ты как? Не заболел? Я сегодня в унике тебе передам худи Руся блять! Ты где? Тебя в сети 15 часов не было, всё в порядке??? (+99 Messages) (15 miss calling)

***

Пропущенные вызовы от Даши сработали сегодня будильником. Не мелодией, не вибрацией, а именно этим — настойчивым, въедливым, мерзким дребезжанием, которое ворвалось в сон и никак не желало вылетать обратно. Телефон, оставшийся с вечера где-то на полу у кровати вибрировал с такой регулярностью и таким остервенением, что казалось, сейчас сам подпрыгнет и улетит в другой конец комнаты, разбившись о стену или о ножку торшера. Выныривать из сна совершенно не хотелось. Сон был теплым, тягучим, без единой тревожной нотки — таким, какой бывает только в детстве, когда мама укрывает одеялом, целует в лоб перед уходом на работу и говорит, что всё будет хорошо. Руслану было тепло и комфортно в мягкой, уютной постели, пахнущей чем-то древесным и неуловимо мужским — возможно, дорогим кондиционером для белья, возможно, самим Нилом, его кожей, его дыханием, которое за ночь пропитало наволочки и простыни. Ему было слишком хорошо спать на Даниной груди — чувствовать, как чужая грудная клетка мерно поднимается и опускается, как чужое сердце бьется где-то под ухом, спокойно, ровно, убаюкивающе, как тепло, исходящее от чужого тела, просачивается сквозь ткань футболки и согревает щеку, лоб, плечо. Его собственная рука лежала на чужом животе — ладонь раскрыта, пальцы сами собой вцепились в мягкую, чуть влажную от сна ткань футболки, не желая разжиматься. Ноги переплелись с чужими ногами под одеялом — он чувствовал чужую коленку между своими бедрами, чужую голень, прижатую к его икре, и это не вызывало ни страха, ни отвращения, только странное, щемящее чувство правильности. И всё это вместе — тепло, запах, звук чужого дыхания, чужие пальцы, которые даже во сне иногда начинали перебирать его волосы, — создавало ощущение абсолютной, всепоглощающей безопасности. Такой, от которой не хочется отказываться никогда. Даже если знаешь, что это ненадолго. Даже если понимаешь, что это ошибка. Стоп. Даня?! Из сонного состояния он вылетел почти мгновенно. Не постепенно, не сонно, не с той ленивой неохотой, с которой обычно просыпаешься в выходной, когда можно еще поваляться. Нет — как пробка из шампанского, как удар током, от которого подбрасывает всё тело. Глаза резко, до боли в веках, до слез, распахнулись, и первое, что он увидел, была чужая шея. Прямо перед носом, в каких-то пяти сантиметрах — настолько близко, что можно было разглядеть каждую пору, каждую складочку кожи, каждый крошечный волосок, который на свету казался почти золотым. А веснушки... их было много. Очень много. Они рассыпались по коже хаотичным, но каким-то невероятно правильным узором — мелкие, золотистые, похожие на крошечные капли меда, которые кто-то разлил и забыл вытереть. Некоторые были едва заметными, почти прозрачными, различимыми только под определенным углом, другие — более темными, насыщенными, цвета корицы с молоком, и все вместе они выглядели как карта звездного неба, которую хотелось разглядывать бесконечно, находя новые созвездия и придумывая им имена. Руслан завороженно смотрел на эти веснушки, на то, как они спускаются от шеи к ключицам, теряются в вырезе футболки и снова появляются на плечах, уже более редкие, но оттого не менее красивые. И где-то на задворках сознания, где мысли еще не успели собраться в стройные ряды, билась одна-единственная, пульсирующая мысль: это не сон. Он не спит. Он действительно лежит на груди у Данилы — человека, которого боялся и ненавидел еще недавно, человека, который угрожал ему в коридоре и называл «нефором», человека, который потом почему-то подошел под дождем, отдал свою кофту, подвез, переодел, напоил, выслушал и не выгнал, когда узнал, что Руслан — гей. Взгляд его бешено метался в разные стороны, пытаясь зацепиться хоть за что-то, что могло бы подтвердить, что это всё сон, что сейчас он откроет глаза — по-настоящему, второй раз, — и окажется в своей узкой, скрипучей кровати в общаге, под тонким, застиранным одеялом, которое не спасает от холода, и с подушкой, которая пахнет дешевым порошком и почему-то всегда кажется влажной. Но нет. Вокруг была чужая спальня — огромная, с высокими, не меньше трех метров, потолками, с дорогой, темной мебелью, которая, казалось, помнит не одно поколение, с торшером у окна, отбрасывающим на стену желтый, уютный свет, и с тяжелыми шторами, сквозь которые уже пробивался серый, петербургский рассвет. Воспоминания накрыли его цельной волной — тяжелой, неумолимой, как цунами, которая смывает всё на своем пути и не спрашивает разрешения. Машина — дорогой салон, кожа, пахнущая чем-то сладковатым, музыка, которая играла так тихо, что казалась просто фоном. Как он уснул на чужом плече, как чужие пальцы перебирали его волосы, как он чувствовал себя в безопасности — впервые за долгое время. Потом этот разговор по душам — пьяный, откровенный, полный вопросов, на которые он никогда никому не отвечал, даже себе. Как он признался, что гей. Как рассказал про Влада — про ту ночь, про попытку, про страх, который до сих пор сидит где-то в солнечном сплетении и сжимается в комок при одном воспоминании. Как Нил спросил про поцелуи с парнями, и Руслан ответил, не подумав, потому что алкоголь развязал язык и снес все барьеры. А потом — потом они просто лежали. И Руслан, уже в полусне, уже не контролируя себя, уже не понимая, где заканчивается реальность и начинается то, чего быть не должно, — сам потянулся к теплу. Сам придвинулся. Сам уткнулся носом в чужую шею, потому что замерзал, потому что было одиноко до дрожи в костях, потому что Даня пах так, что хотелось вдыхать этот запах вечность, а не останавливаться через положенные двадцать сантиметров приличий. Почему они в одной кровати? Почему Кашин не ушел к своей красивой кукле — к этой идеальной Арине с идеальными локонами и идеальным маникюром, к этой женщине, которая ждала его дома и предлагала себя, не дожидаясь ответа, — а остался с ним? С ним, Русланом, у которого нет денег даже на такси, который даже одного её рыжего локона не стоит, потому что она — произведение искусства, а он — просто замерзший студент в чужой одежде. Вопросы бились в голове, как мухи в закрытую банку — звонко, бестолково, больно, — но ответов не было. И, наверное, не будет. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, пока он лежит на чужой кровати в чужой футболке и пытается вспомнить, как дышать. Он попытался поднять голову — осторожно, чтобы не разбудить Нила, чтобы не сделать это утро еще более неловким, чем оно уже было. Мышцы шеи затекли от долгого неподвижного лежания, и каждое движение давалось с трудом, с легким хрустом в позвонках. Но он не рассчитал сил. Или координация после сна еще не вернулась в полном объеме. Или Нил лежал слишком близко — так близко, что между ними не было даже той спасительной щели, в которую можно было бы просунуть ладонь. Макушка его с глухим, негромким стуком ударилась о чужой подбородок. Нил почти мгновенно среагировал — не вздрогнул, не дернулся, не вскочил с криком «что случилось», а именно среагировал, как человек, привыкший контролировать ситуацию даже во сне, даже в состоянии алкогольного опьянения, даже когда вокруг всё чужое и непонятное. Руки его, до этого лежавшие на спине и на талии Руслана — одна между лопаток, вторая чуть ниже пояса, — осторожно, почти невесомо разжались. Пальцы, еще теплые со сна, распрямились, освобождая пространство, давая возможность отстраниться, уйти, сбежать, если Руслан захочет. Он не удержал. Не прижал сильнее. Не сказал «куда ты». Просто позволил Руслану уйти, если тот хочет. И это почему-то было самым правильным, самым бережным, самым человеческим жестом, который Руслан когда-либо получал от другого человека. Не от матери, которая душила своей заботой. Не от Влада, который сначала был другом, а потом попытался взять силой. А от этого рыжего, холодного, с виду жесткого парня, который еще вчера казался монстром. — Проснулся? — голос Нила был хриплым, ото сна, с той низкой, вибрирующей ноткой, которая появляется только после долгого молчания, когда связки еще не разогрелись. Глаза Кашина были еще закрыты — он не открывал их, может быть, давая Руслану время собраться, может быть, сам не до конца проснулся, может быть, просто не хотел видеть то, что увидит: испуг, отвращение, желание сбежать. — Как спалось? — спросил он, и голос его был таким тихим, почти шепотом, будто он боялся нарушить хрупкую тишину утра. — Голова не болит после пьянки? — поинтересовался он, и в этом вопросе не было привычной холодной насмешки, не было того ядовитого тона, которым он позавчера говорил «чё ты, нефор, зассал в глаза смотреть». Была только тихая, почти неуместная забота — такая непривычная, такая неправильная в его исполнении, что Руслан не знал, куда деть свои внезапно ставшие лишними руки. — Блять, — выдохнул Руслан, и в этом выдохе было всё: и облегчение оттого, что его не убивают, и ужас от осознания собственной глупости, и какая-то странная, неуместная благодарность человеку, который, наверное, раньше заслуживал только плевка в лицо. — Ладно, то, что я спал на тебе в машине, было не пиздецом. Вот сейчас точно пиздец. Прости, — добавил он тихо, глядя куда-то в одеяло. — Я не хотел лезть. Я, видимо, во сне... — он запнулся, сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Я не контролирую себя, когда сплю. Я мог прижаться, мог обнять, я... я не специально. Честно. Я не хотел тебя... ставить в неловкое положение. У тебя девушка, я... — Опустим этот вопрос, — Нил наконец открыл глаза. Они были мутными, еще сонными, с покрасневшими белками — вчерашний алкоголь давал о себе знать, — но уже успевшими найти Руслана, зафиксироваться на его лице, на его спутанных волосах, которые торчали в разные стороны, как солома на ветру, на его бледных, искусанных вчера губах, на его расширенных зрачках, в которых читался страх. — У тебя нет сухой одежды, — сказал он, переключаясь на более приземленные, безопасные темы, как человек, который чувствует, что еще немного — и он скажет что-то, чего говорить не стоит. Что-то, что нельзя будет взять обратно. Что-то, что разрушит всё, что они выстроили за эту ночь — неловкое, хрупкое, неправильное, но такое важное. — А в универ надо уже собираться. Выезжать скоро. Пойдем лучше посмотрим, что из моей одежды не будет тебе велико. — Он приподнялся на локтях, потер лицо ладонями, провел пальцами по волосам, пытаясь пригладить их, но они тут же встали дыбом снова, и это делало его смешным. Руслан смолк. Не нашел, что ответить. Только кивнул — коротко, дернуто, как кивают, когда не хотят кивать, но язык не слушается, а голосовые связки отказываются работать. И начал аккуратно, будто боясь задеть что-то хрупкое, что-то, что может рассыпаться от одного неосторожного движения, выпутываться из этого клубка конечностей, в который они превратились за ночь. Нога его зацепилась за чужую ногу — ступня скользнула по чужой голени, чувствуя теплую, гладкую кожу. Рука, которую он поставил на кровать, чтобы приподняться, наткнулась на чужую руку, лежавшую на подушке, — и Руслан отдернул пальцы, будто обжегся, хотя прикосновение было мягким, почти невесомым. Наконец он освободился, поспешно, почти панически поднялся с постели и замер, чувствуя, как огромная серая футболка Нила сползает с одного плеча, оголяя острую, почти болезненно-выступающую ключицу, и как шорты почти спадают с бедер, собираясь складками на талии. Обнаружив эту проблему — а она была очевидной, потому что ткань уже начала сползать ниже положенного, — он сразу же принялся бороться с незавязанными шнурками. Дергал, тянул, затягивал в тугой, кривой узел, который через минуту пришлось бы развязывать заново, но сейчас ему было важно просто зафиксировать эту проклятую ткань на теле, чтобы она не свалилась окончательно, чтобы он не стоял перед Данилой в одном нижнем белье, потому что это было бы уже слишком. Пальцы его дрожали — от утра, от холода, от того, что он только что проснулся в объятиях человека, которого боялся, и понял, что бояться больше не хочется. И это открытие пугало сильнее, чем любой угрожающий взгляд. Кашин сонно потер пальцами переносицу — большим и указательным, сдавив переносицу так, что кожа вокруг покраснела, потом провел ладонью по лицу, по щекам, по подбородку, стирая остатки сна и, возможно, остатки вчерашнего алкоголя, который еще не выветрился из головы. Глаза его вновь открылись, и он лицезрел довольно неожиданную для себя картину. Кажется, впервые в жизни он проснулся с кем-то в одной постели — и увидел не идеальную картинку, не ту безупречную, отрепетированную позу, которую принимают девушки, когда знают, что на них смотрят. Не идеально уложенные волосы, не свежий утренний макияж, сделанный за пять минут до того, как он откроет глаза, не заученную улыбку, которая говорит «я прекрасна даже в шесть утра, даже без сна, даже с похмелья». Впервые он увидел чистое, неподдельное, настоящее — человеческую небрежность. Ту, которую не играют, не репетируют, не наносят кисточками и спонжами. Ту, которая бывает только когда человек не притворяется. Не боится. Не надевает маску. Напротив кровати стоял всё тот же Тушенцов — тот самый, который позавчера показал ему средний палец и назвал рыжей бестией, тот самый, который огрызался и фыркал, когда Нил пытался помочь. Но сейчас он выглядел совсем иначе. Слишком по-приятному домашним — таким, каким Кашин никогда не видел никого в своей квартире, даже себя самого. Огромная серая футболка, которая на Ниле сидела как вторая кожа, облегая плечи и грудь, на Руслане висела бесформенным мешком, достигая почти середины бедра, и воротник ее сполз с одного плеча, открывая взгляду острую, почти болезненно-выступающую ключицу и бледную, с синеватыми прожилками кожу. На фоне этой огромной, темной одежды его руки и ноги казались еще более неловкими, тонкими, почти хрупкими — такими, что хотелось укутать их во что-то теплое, согреть, защитить от всего мира, который, казалось, был настроен против него. Темные волосы Руслана были растрепаны до невозможности: они торчали в разные стороны, как солома на ветру, некоторые пряди падали на глаза, и он то и дело сдувал их, но они тут же возвращались обрано, упрямые и непослушные. На лице еще виднелся не до конца ушедший сон — припухшие веки, расслабленные губы, которые еще не привыкли к дневной напряженной линии, едва заметная розоватость на щеках, которой не было вечером, когда Руслан был собран и колюч, как еж. И этот полу-сонный, немного потерянный взгляд — темно-карие глаза, которые смотрели куда-то в сторону, на одеяло, на свои пальцы, на узел на шнурках, но не на Нила, потому что боялись встретиться с ним взглядом, — делал его одновременно уязвимым и бесконечно красивым. Не той красотой, которой красива Арина с идеальными локонами и идеальными манерами. А другой — трогательной, человеческой, от которой почему-то хотелось улыбаться. — Вообще, у меня есть одежда, — наконец одержав победу над шнурками шорт — они были завязаны в тугой, кривой узел, который, наверное, придется резать ножницами, если не повезет, — отозвался Руслан. Голос его звучал тихо, с хрипотцой, с той утренней ломотой, которая бывает, когда не пил воду уже много часов, но уже не такой испуганный, как минуту назад. Более спокойный. Более собранный. — Джинсы только внизу промокли немного, — он посмотрел в угол комнаты, где на спинке стула висели его джинсы — черные, с рваными коленями, которые от дождя стали еще более рваными, и с мокрыми, потемневшими манжетами. — Футболку можно феном посушить, — продолжил он, переведя взгляд на свою футболку — тонкую, белую, которая лежала там же, рядом с джинсами, и выглядела так, будто ее только что вынули из стиральной машины, даже не отжав. — У тебя же есть фен? — спросил он, и в голосе его промелькнула неуверенность, будто он боялся, что в таком доме, как этот, может не оказаться такой простой вещи, как фен. — Есть, — коротко ответил Нил, не отводя взгляда. — А обувь... — Руслан посмотрел на свои кеды, стоящие у двери, прислоненные друг к другу, как два уставших солдата. — Ничего страшного, мне и в мокрой нормально. Я потом, на выходных, дома их к батарее поставлю, высохнут. До понедельника успеют. — Он говорил это с какой-то деланной бодростью, будто уговаривал не Даню, а себя, будто пытался доказать самому себе, что он не обуза, что он справится сам, что ему не нужна ничья помощь. Но голос его дрожал — самую малость, на грани слышимости, — и Нил это слышал. — У тебя только эти конверсы? — спросил Нил, и в его голосе не было осуждения — только констатация факта, такая же спокойная и ровная, как вчера, когда он сказал «у тебя губы уже синие». Он не насмехался. Не издевался. Просто спрашивал. — Они же уже разъебаные, — добавил он, глядя на обувь — когда-то черно-белые, а теперь серо-желтые, с темными разводами у подошвы от мокрой земли, с протертыми до дыр мысами, с шнурками, которые порвались в двух местах и были завязаны узлом посередине, чтобы не разваливались окончательно. — Ну, уж извините, — голос Руслана стал резче, в нем появилась та самая колючесть, которая была его защитой от мира, его единственным оружием против тех, кто смотрел на него свысока. — Я не коренной петербуржец, и у меня нет дохуя денег, чтобы каждый день себе новую обувь покупать. Довольствуюсь тем, что имею. — Он скрестил руки на груди — жест закрытый, защитный, почти оборонительный, — и вздернул подбородок, готовясь к очередной атаке, к очередному унижению, к очередному напоминанию о том, что он здесь чужой и лишний. — У нас нет времени сушить твою футболку феном, — Нил проигнорировал его выпад, даже бровью не повел, даже голоса не повысил. Только сел на кровати поудобнее, свесив ноги на пол, и потер затылок — жест усталого, но спокойного человека, который не хочет ссориться в восемь утра. — Да и на улице холодно, замерзнешь в одной футболке ходить, — он поднял глаза на Руслана, и в его взгляде — голубом, утреннем, еще сонном — было что-то такое, от чего Руслан захотел спрятаться. Не от страха — от смущения. От того, что этот взгляд видел его настоящим. Без масок. Без защиты. — А худи где твой? — спросил Нил. — Прошлым утром еще был на тебе. Я видел. — Был, да всплыл, — буркнул Руслан, и вдруг его глаза расширились, когда до него дошел смысл сказанного. — Стоп! — он выставил руку вперед, ладонью к Нилу, как останавливая движение, как перегораживая дорогу. — Ты за мной следил весь день? — голос его взлетел на пол-октавы, в нем смешались возмущение и какое-то странное, почти веселое удивление. — Да ты, блять, маньяк! — он почти засмеялся, но сдержался, только губы дрогнули. — Я знал, я чувствовал! Везде твоя рыжая голова мерещилась! В коридорах, в библиотеке, в столовой! Я думал, у меня крыша едет, а ты, оказывается, реально следил! — Не следил, — ответил Нил спокойно, даже с легкой усмешкой, которая тронула уголки его губ, но так и не превратилась в полноценную улыбку. — Тебя просто тяжело не заметить в толпе одинаково одетых студентов. — Он откинулся на спинку кровати, опершись на руки, и посмотрел на Руслана так, будто видел его впервые. — Ты как ворона среди голубей — сразу в глаза бросаешься. Своим клетчатым рюкзаком, своими рваными джинсами, своей походкой, когда ты идешь и смотришь в пол, будто боишься на кого-то наткнуться или будто ищешь что-то на асфальте. — Он замолчал на секунду, потом добавил тише, почти шепотом: — И этим своим... как его... пирсингом. Он в толпе блестит, как маяк. Я его за три метра вижу. Руслан открыл рот, чтобы ответить — чтобы сказать что-то колкое, что-то острое, что-то, что вернет их в безопасное русло перепалки, где он знает свои слова и свою роль, — но не нашелся. Только покраснел. Медленно, с шеи, поднимаясь к щекам, к ушам, ко лбу, к самым корням волос, и отвел взгляд в сторону — на окно, на серое небо, на капли, которые еще не высохли на стекле и теперь дрожали под утренним светом, готовые сорваться вниз. — Закрыли тему, — сказал он наконец, сдавливая слова, как зубную пасту из тюбика, до последней капли. — Эту твою зипку я возьму. — он кивнул на кофту, висевшую на спинке стула — ту самую, флисовую, которую Нил накинул на него вчера под дождем. — После пар отдам. Или послезавтра, постираю и отдам. — Замерзнешь же после пар, — возразил Нил, но в его голосе не было настойчивости — скорее осторожная, боящаяся спугнуть забота. Как будто он хотел сказать «останься», но сказал «замерзнешь». — Мне Даша вернет мою толстовку, — отмахнулся Руслан, уже начиная привыкать к этой странной, новой динамике — когда он не один, когда кто-то о нем беспокоится, когда кто-то спрашивает, не замерзнет ли он, когда кто-то видит его. По-настоящему. — Даша? — Нил вдруг замер. Всё его тело — от пальцев ног до кончиков волос — стало неподвижным, как у хищника, зачуявшего добычу. И в его голосе появилась нотка, которой Руслан раньше не слышал. Что-то между удивлением и... ревностью? — Так ты всё-таки по девчонкам? — спросил он, и вопрос прозвучал как-то слишком напряженно для утреннего разговора о погоде и одежде. Слишком остро. Слишком лично. — Даша — моя подруга, — ответил Руслан с нажимом, с той терпеливой усталостью, с которой объясняют очевидные вещи тем, кто не хочет их понимать. Он вздохнул, провел рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но они, как и у Дани, тут же встали дыбом снова. — И если я гей, это не значит, что я не могу воспитанно предложить девушке свою кофту, когда она мерзнет под дождем в одной майке и в юбке, потому что не посмотрела прогноз погоды. — Он посмотрел на Нила в упор, впервые за это утро, и в его взгляде не было страха — только усталая, взрослая серьезность. — Это называется быть человеком, Даня. Ты слышал о таком понятии? Нил ничего не ответил. Только выдохнул — длинно, с каким-то облегчением, будто только что узнал, что землетрясение отменилось и можно не эвакуироваться, можно остаться в доме и не бояться, что стены рухнут на голову. Он опустил взгляд, провел рукой по своим рыжим, спутанным со сна волосам, пытаясь пригладить их, но они, как назло, торчали еще больше. На его губах — Руслан заметил это краем глаза — появилась та самая полуулыбка, которую он прятал вчера. Тихая. Почти стеснительная. Такая, от которой хотелось улыбнуться в ответ. — Ладно, — сказал Нил наконец, поднимаясь с кровати. — Пойдем хоть кофе выпьем, — бросил он, направляясь к двери, но на полпути остановился и обернулся. Посмотрел на Руслана — на его растрепанные волосы, на его огромную футболку, на его бледное, еще сонное лицо, на котором уже начинала проступать утренняя розовость. — Я не пью кофе. У меня непереносимость лактозы, — уточнил Руслан, и в его голосе проскользнуло легкое недовольство. — Я не пью кофе с молоком. А черный кофе я не люблю, горький слишком. — Значит чай, — сказал Нил, и, помедлив секунду — такую долгую, что Руслан успел заметить, как дрогнули его ресницы, — добавил: — И молоко безлактозное есть. Арина пила, когда на диете сидела. Осталось где-то в холодильнике, не выкинули еще. Он уже взялся за ручку двери, собираясь выйти в коридор, когда телефон Руслана, до сих пор лежавший на стуле вместе с остальными вещами, снова завибрировал. Настойчиво. Громко. Требовательно. Экран засветился, и Нил, обернувшись на звук, увидел высветившееся имя: «Даша Каплан <3». Его бровь — та самая, насмешливая, которую Руслан уже научился узнавать — слегка приподнялась, и в глазах мелькнуло что-то, чего Руслан не смог прочитать. — И тебе кто-то всё утро названивает, — сказал Нил, и в его голосе снова появилась та странная нотка, которую Руслан уже начал узнавать. Что-то между ревностью и любопытством. — Не хочешь ответить? — спросил он, чуть наклонив голову к плечу, как собака, которая услышала незнакомый звук. — Или боишься, что она подумает что-то не то, услышав в трубке чужой голос в шесть утра? Они посмотрели друг на друга. Нил — с приподнятой бровью и полуулыбкой, которая так и не стала улыбкой. Руслан — уже с телефоном в руке, который он поднял со стула и теперь сжимал, не зная, ответить или сбросить. Между ними было всего несколько метров — от стула до двери, — но Руслану казалось, что он смотрит через пропасть. И почему-то ему не хотелось строить мост. Не хотелось возвращаться в ту реальность, где есть Даша, общага, мокрые кеды и одиночество. Он хотел еще немного побыть здесь — в этой чужой квартире, в этой чужой футболке, в этом странном, новом, пугающе-приятном состоянии, когда ты не один, когда рядом кто-то есть, когда тебя видят. Настоящего. Неудобного. С сонными глазами и спутанными волосами. С пирсингом в носу и с синими губами от холода, которые теперь порозовели. — Я ей сообщение потом напишу, — сказал он, откладывая телефон в карман, чтобы не видеть, как он загорается снова. — Пусть думает, что хочет. Кашин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого у Руслана внутри всё переворачивалось, от которого хотелось то ли смеяться, то ли плакать, то ли просить, чтобы он так больше не смотрел, потому что это слишком. И кивнул. Один раз. Медленно. Как будто принимал какое-то важное решение, которое изменит всё. Или ничего не изменит — время покажет. — Тогда пошли чай пить, — сказал он, открывая дверь, и в его голосе не было командирской нотки, к которой Руслан уже привык. Не было стали, не было холода, не было того ледяного спокойствия, которое пугало в коридоре. Только что-то тихое, теплое, почти интимное. То, что не говорят чужим. — А тебе идет моя футболка, — добавил он, уже шагнув в коридор, и Руслан не был уверен, послышалось ему это или Нил сказал на самом деле. Потому что голос был слишком тихим. Слишком личным. Слишком... правильным. Руслан постоял еще секунду, глядя на открытую дверь, за которой уже стихали шаги Нила. Потом вздохнул — глубоко, как перед прыжком в воду, — и пошел следом. Босиком, по мягкому ковру, в чужой футболке и чужих шортах, с сердцем, которое билось где-то в горле, и с мыслью, которую он не решался произнести даже про себя: кажется, этот город перестает быть чужим.

***

Спустившись на первый этаж — Руслан даже не заметил, когда они вышли из спальни и прошли через гостиную, потому что взгляд его был прикован к широкой спине Нила, к его рыжим, спутанным со сна волосам. Они довольно быстро оказались на просторной кухне. Она была огромной, такой, о которой Руслан раньше думал только как о картинке из дорогого журнала по дизайну интерьера, который никогда не купил бы, потому что он стоил безумных денег. Светлые, почти белые фасады шкафов, столешница из темного камня, в которой отражался утренний свет, большой обеденный стол из массива дерева, рассчитанный на восемь персон, и панорамное окно, выходящее во внутренний двор, где уже просыпались старые липы, чьи ветви касались стекла. Пахло здесь дорогим кофе — свежемолотым, горьковатым, — и еще чем-то сладким, возможно, выпечкой, которую кто-то поставил в духовку. Но уютной эта кухня не была. Слишком стерильной. Слишком правильной. Слишком похожей на декорацию, в которой каждый предмет знает свое место и не смеет его нарушать. Правда, наслаждаться этим пространством в одиночестве или даже вдвоем с Нилом им не довелось. Они были здесь уже не одни. — Данечка, любимый! Доброе утро! — звонкий, как колокольчик, голос Арины разрезал приятное, почти медитативное молчание, которое установилось между ними за время спуска по лестнице. Голос был слишком громким для раннего утра, слишком бодрым для человека, который, наверное, лег далеко за полночь, слишком сладким, до зубного скрежета. Она выскочила откуда-то из-за угла — Руслан не понял, откуда именно, потому что не успел проследить траекторию ее движения, — и оказалась рядом с Нилом быстрее, чем тот успел моргнуть. — Я уже сварила кофе! — промолвила она, и в ее интонации слышалась гордость, почти детская, будто сварить кофе было подвигом, достойным награды. Она подскочила к возлюбленному — движения ее были легкими, порхающими, как у бабочки, — и почти мгновенно повисла руками на его шее. Тонкие, бледные пальцы с идеальным розовым маникюром сомкнулись на затылке Нила, и она притянула его голову к себе, ласково, собственнически целуя в мягкую щеку, усыпанную веснушками. Губы ее — накрашенные, даже в такую рань, ярко-розовой помадой, которая не оставляла следов — прижались к чужой коже с такой нежностью, с таким телячьим восторгом, что Руслану стало неловко смотреть. Он отвел взгляд в сторону, на столешницу, на кофемашину, которая тихо шипела, доваривая свою порцию, на чашки, расставленные на подносе. Но краем глаза все равно видел: как Арина, закончив поцелуй, не сразу отпустила Нила, а еще секунду стояла, прижавшись лбом к его виску, закрыв глаза, вдыхая его запах. Как ее пальцы перебирали рыжие волосы на затылке, как она улыбалась — той самой улыбкой, которая говорит: «он мой, и никто его у меня не отнимет». После этого странного, интимного, совершенно неуместного в присутствии третьего человека ритуала, она наконец отпрянула — сделала шаг назад, поправила платье, шелковое, изумрудное, с глубоким вырезом на спине, хотя на часах было только начало восьмого, и ее взгляд, до этого целиком поглощенный Нилом, наткнулся на нежданного гостя. На Руслана, который стоял — нет, не стоял, а как-то съежился, сжался — у стола, в чужой огромной футболке. Выражение ее лица изменилось мгновенно, как по щелчку выключателя. Тепло, которое только что освещало ее черты, испарилось, оставив после себя холодную, брезгливую маску. Носик ее — аккуратный, кукольный — сморщился, как от неприятного запаха. Губы — идеально накрашенные, идеально очерченные — поджались в тонкую, почти исчезающую линию. Глаза — светлые, с длинными накладными ресницами, которые делали взгляд кукольным — сузились, став похожими на щелочки. Она смотрела на Руслана так, будто он был пятном на ее идеально чистой белой блузке. Будто он был грязью на ее дорогой ковровой дорожке. Будто он был чем-то, что нужно немедленно выбросить, желательно не касаясь руками. — Спасибо, — сказал Нил, и голос его был сухим, без той теплоты, которую Руслан слышал минуту назад, когда они оставались вдвоем. Он провел ладонью по щеке — именно по той, куда только что целовала Арина, — и этот жест был таким демонстративным, таким брезгливым, что Руслан почувствовал себя свидетелем чего-то очень личного и очень болезненного. Нил как будто стирал след ее губ, ее присутствия, ее притязаний. — Но мы сегодня пьем чай, — добавил он, даже не взглянув на девушку. И повернулся к Руслану — всем корпусом, всем лицом, всем своим вниманием, — и в его взгляде, обращенном к первокурснику, не было ни капли той холодности, что только что была в голосе. Наоборот — что-то мягкое, почти ласковое, отчего у Руслана внутри всё переворачивалось. — Руслан, ты какой больше любишь? — спросил он, и вопрос прозвучал так, будто они были вдвоем на этой огромной кухне, будто Арины не существовало, будто не было этого шелкового платья, этого запаха духов, этой напряженной тишины. — А... — Руслан растерялся. Он не ожидал, что его спросят. Не ожидал, что Даня будет учитывать его предпочтения при Арине, при этой женщине, которая смотрела на него так, будто он был насекомым. — Я? — переспросил он, глупо, потому что не знал, куда деть руки, куда деть глаза, куда деть себя в этом пространстве, где он был явно лишним. — Мне без разницы, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но выходило сдавленно, тихо. — Могу вообще чай не пить, я в целом и не особо хочу... — он запнулся, почувствовав, как пересохло в горле, как язык прилипает к нёбу, как слова застревают где-то в груди, не желая выходить наружу. — Есть клубничный, — начал перечислять Кашин, не обращая внимания на его возражения, как будто они были пустым звуком. — С мятой. С чабрецом. Ягодный. Фруктовый. — Он перечислял медленно, почти лениво, но в его голосе было что-то такое, от чего Руслан понял: Нил не примет отказа. Он будет перечислять, пока Руслан не выберет, потому что он упрямый, этот рыжий привык добиваться своего, потому что он, кажется, действительно хочет, чтобы Руслан выбрал. Не отстал. Не отмахнулся. Не сказал «мне без разницы». — Клубничный, — сдался Руслан довольно быстро, не вынося этот подозрительно ласковый взгляд Нила. Взгляд, который говорил: «я вижу тебя, я здесь, я никуда не уйду». Взгляд, от которого хотелось то ли смеяться, то ли плакать, то ли спросить: «что я тебе сделал, что ты так на меня смотришь?». — Если можно, — добавил он тихо, уже обращаясь к Арине, потому что заваривать чай, по логике, должна была она, и ему не хотелось еще больше её злить своим присутствием и тем, что Нил обращается с ним так, как никогда не обращался с ней. — Арин, — голос Данилы стал командным, тем самым, который Руслан слышал в коридоре, когда он разговаривал по телефону про поставки. Тем, который не терпит возражений. — Завари чай. Клубничный, — скомандовал Кашин, и в этом «скомандовал» не было преувеличения. Это был именно приказ — короткий, четкий, не оставляющий пространства для маневра. Параллельно, не глядя на девушку, он жестом — легким кивком головы в сторону стола — предложил Руслану сесть. И Руслан сел. Послушно, как ребенок, который боится ослушаться взрослого, потому что не знает, что будет, если ослушаться. Шикина фыркнула. Громко, демонстративно, так, чтобы все слышали. Ее ноздри раздулись, щеки покрылись легким румянцем — то ли от стыда, то ли от злости. Она смахнула назад выбившиеся из идеальной укладки локоны — жест резкий, почти агрессивный, — и развернулась к кухонному гарнитуру, к навесным шкафам с матовыми стеклянными дверцами, за которыми угадывались ряды чашек и блюдец. Включатель чайника щелкнул под ее пальцами с демонстративной силой — так, будто она нажимала не на кнопку, а на голову врага. Вода загудела, зашумела, начала нагреваться, и этот звук заполнил тишину, которая повисла на кухне. — Пф! — выдохнула Арина, не оборачиваясь, но её голос был таким громким, что Руслан слышал каждое слово, каждую интонацию, каждую нотку раздражения. — Любимый, — слово «любимый» она произнесла с такой сладкой горечью, с такой укоризной, что оно зазвучало как «предатель», — и давно мы такой контингент домой к себе тащим? — Она открыла шкаф, достала чашку — тонкий фарфор, расписанный вручную, — и поставила ее на столешницу с глухим, обиженным стуком. — Умыли, — продолжила она, загибая пальцы, будто считала, — приодели, — еще один палец, — чаем напоили! — третий палец, и она сжала их в кулак, с такой силой, что костяшки побелели. — А на меня внимания ноль! — Она резко обернулась, сверкнув глазами в сторону Нила, но тот даже не поднял век — сидел, опершись щекой на ладонь, с закрытыми глазами, и казался спящим, хотя Руслан знал — не спит. Просто не хочет участвовать. Она шипела — именно шипела, как рассерженная кошка, которую погладили против шерсти, — и продолжала заваривать чай. Насыпала заварку в заварочник — щедро, с горкой, — залила кипятком, накрыла крышкой, поставила на поднос вместе с чашкой, с блюдцем, с маленькой сахарницей, с молочником, в котором было безлактозное молоко, ибо другого просто не было, — Руслан заметил его, потому что коробка была не такой, как обычно, с яркой надписью «лактоза фри». В каждом ее движении была злость, но злость контролируемая, та, которую не показывают мужчине, потому что она была воспитана в особых условиях. Таких, где женщина должна быть одновременно идеальным аксессуаром — красивым, дорогим, подчеркивающим статус владельца, — и хорошей, покладистой домохозяйкой, которая не перечит, не скандалит, не устраивает сцен. Она может шипеть, но не кричать. Может злиться, но не бросать посуду. Может ненавидеть присутствие этого чужого, грязного, немытого парня в своем идеальном доме, но будет заваривать ему чай. Потому что так надо. Потому что Нил сказал. Потому что она — хорошая девочка, которую научили, что мужчина всегда прав, даже когда он приводит в дом какого-то бродягу и заставляет тебя прислуживать ему за завтраком. Кашин не ответил. Ни слова. Ни жеста. Ни даже вздоха. Он сидел за столом, напротив Руслана, и его поза была расслабленной до невозможности: локти на столешнице, голова на ладони, щека сплющена так, что веснушки на ней казались еще более яркими, еще более плотными. Глаза его были закрыты — длинные рыжеватые ресницы лежали на бледной коже, отбрасывая крошечные тени на скулы, — и он, казалось, спал стоя, или, вернее, сидя, погрузившись в какое-то свое, недоступное для других состояние покоя. Но Руслан видел, как иногда дрожат его ресницы, как чуть заметно двигаются глазные яблоки под веками, как иногда губы его чуть приоткрываются, будто он хочет что-то сказать, но передумывает в последний момент. Он не желал продолжать неприятный диалог. Не желал ссориться с Ариной при Руслане. Не желал вообще никак реагировать на ее шипение, потому что любая реакция — даже отрицательная — была бы для нее наградой. А он не давал наград тем, кто их не заслужил. Руслан лишь неловко сидел на мягком, обтянутом велюром стуле, который был таким удобным, что в него хотелось провалиться, провалиться и исчезнуть, раствориться в этой мягкой, теплой обивке, стать ее частью, лишь бы не чувствовать на себе этот взгляд Арины — острый, как бритва, холодный, как лед. Он никак не находил себе места. То сжимал пальцы в замок, то разжимал, то гладил ткань шорт — чужих, слишком больших, — то вцеплялся в край стула так, что ногти впивались в велюр, оставляя маленькие, полукруглые вмятины. Слишком некомфортно. Слишком неудобно. Слишком остро он чувствовал, что портит особый уют этого дома своим присутствием — своим чужим телом, своей чужой одеждой, своим чужим запахом, который, наверное, въелся в обивку стула и теперь никогда не выветрится. Он был пятном на идеальной картине их идеальной жизни. От неуютности собственного тела — от того, что он не знал, куда деть руки, куда деть ноги, куда деть взгляд, который постоянно натыкался то на враждебную фигуру Арины, то на безмятежно-спящее лицо Нила, то на свое отражение в темном стекле панорамного окна — он вынул телефон из кармана шорт. Старый, в дешевом силиконовом чехле, который давно пожелтел по краям и стерся на углах. Экран загорелся, показывая пропущенные вызовы — пятнадцать от Даши, — и сообщения, которые сыпались одно за другим, как из рога изобилия. Спрятаться в цифровом мире, где ему всегда комфортно, где он знает, как себя вести, где есть правила, которые не меняются каждую секунду, — было лучшим решением. Тем более нужно было ответить волнующейся за него подруге, которая, наверное, уже обзвонила все больницы и морги, представляя самые страшные сценарии. Он поспешно открыл приложение «Телеграмма» — иконка с бумажным самолетиком, такой привычный, такой родной, — вошел в чат с Дашей, где последнее сообщение от нее было отправлено пятнадцать минут назад и состояло из одних восклицательных знаков, и принялся торопливо набирать сообщение. Пальцы его — дрожащие, неуверенные — скользили по экрану, иногда промахиваясь, иногда нажимая не на те буквы, но он упрямо продолжал, потому что это было единственное, что он мог контролировать в этой комнате. Единственное, что принадлежало только ему.

CMH

online

даш, доброе утро, все хорошо, я спал просто, до встречи в универе, займи мне место в аудитории

На кухне закипел чайник — автоматически отключился, издав короткий, мелодичный звук, — и Арина, не оборачиваясь, принялась разливать кипяток по заварочнику, потом по чашкам, двигаясь с механической, отрепетированной грацией. Она делала это тысячи раз — заваривала чай для Нила, для гостей, для себя, — и каждое движение было доведено до автоматизма, до совершенства. Но в этом совершенстве не было души. Только привычка. Только необходимость. Только роль, которую она играла так долго, что забыла, кто она без нее. Даня так и сидел с закрытыми глазами, и Руслан, украдкой взглянув на него, вдруг подумал: а что, если он сейчас откроет глаза и посмотрит на него — не на Арину, не на чай, не на кухню, — а именно на него, Руслана? Что, если в этом взгляде будет то же тепло, что и в спальне? Что, если Арина это увидит? Что тогда будет? Он не знал ответа. И, наверное, не хотел знать. Потому что любой ответ — даже самый хороший — означал бы, что нужно что-то делать. А делать ничего не хотелось. Только сидеть. Только ждать. Только пить клубничный чай в чужой кухне, под взглядом чужой женщины, рядом с чужим мужчиной, который почему-то перестал быть чужим. И от этого «почему-то» у Руслана кружилась голова сильнее, чем от вчерашнего виски.

***

Снова тот же автомобиль. Те же сидения, обитые люксовой кожей цвета темного шоколада, мягкие, глубокие, такие, в которые проваливаешься всем телом и чувствуешь, как усталость понемногу отпускает мышцы, растворяется где-то в позвоночнике, уходит через кончики пальцев. Те же деревянные вставки на дверях, отполированные до зеркального блеска, в которых отражался серый, петербургский свет, пробивавшийся сквозь тонированные стекла. Тот же запах — дорогой кожи, автомобильного освежителя с нотами ванили и древесины, и еще чего-то неуловимо мужского, что Руслан уже начал ассоциировать с Нилом, с его вещами, с его пространством. Только сейчас уже не страшно. Совсем не страшно. И за окном не идет ливень — нет той сплошной водяной стены, которая вчера заливала двор, размывала огни фонарей и превращала тротуары в мелкие, быстрые реки. Вместо этого — серое, петербургское утро, с низкими облаками, которые висели прямо над крышами домов, с редкими, ленивыми каплями, которые изредка срывались с неба и разбивались о стекло, оставляя после себя тонкие, паутинные дорожки. Город просыпался: где-то вдалеке слышались сигналы машин, где-то ближе — шаги редких прохожих, спешащих по своим делам, шуршание шин по мокрому асфальту. Обычное утро в обычном городе. Но для Руслана оно было совсем не обычным. Руслан вновь сидел на том же месте — сзади, справа, у окна, потому что так получилось, когда они выходили из квартиры: Нил толкнул дверь, пропустил его вперед, а сам сел рядом, с левой стороны, ближе к водителю. Благо сейчас он не дрожал от холода — вчерашняя кофта Нила, флисовая, теплая, была на нем, накинутая поверх огромной серой футболки, и в ней было уютно, как в коконе, — и не дрожал от страха. Вчерашний страх, липкий, холодный, животный, который сжимал желудок и заставлял сердце биться где-то в горле, исчез. Испарился. Растворился. Осталась только странная, щемящая неловкость — та, которая бывает, когда ты слишком много сказал накануне, когда ты позволил себе слишком много, когда ты проснулся в чужой постели и теперь едешь в чужой машине в свой университет, и не знаешь, что будет дальше, но почему-то не хочешь, чтобы это «дальше» наступало слишком быстро. Даня лениво раскинулся на сидении — не как вчера, когда он сидел прямо, напряженно, контролируя каждое движение, каждое слово, каждый взгляд. Сейчас он был расслабленным, почти вальяжным, как кот, который наконец нашел свое любимое место на диване и не собирается никуда уходить. Одна его рука лежала на подлокотнике, пальцы лениво постукивали по коже — тук-тук-тук, в ритм какой-то мелодии, которая играла у него в голове. Вторая рука держала телефон — тот самый, дорогой, в черном матовом чехле, без опознавательных знаков, — и Нил пялился в экран с такой интенсивностью, будто от того, что он там увидит, зависела его жизнь. Экран отсвечивал на его лицо холодным, неприятным, голубоватым светом — тем самым, который врачи рекомендуют выключать за час до сна, потому что он сбивает циркадные ритмы и мешает выработке мелатонина. Свет этот падал на высокий лоб, на скулы, на впадины под глазами, делая его лицо бледнее, чем оно было на самом деле, подчеркивая каждую морщинку, каждую веснушку, каждый едва заметный след от вчерашней усталости. Выражение лица Нила было чересчур сосредоточенным для утреннего скроллинга социальных сетей — если бы Руслан не знал, что это телефон, он подумал бы, что Даня читает какой-то сложный технический документ или решает математическую задачу, требующую предельной концентрации. Брови его были сведены к переносице, губы плотно сжаты, иногда он хмурился — едва заметно, но Руслан видел, потому что смотрел на него краем глаза, притворяясь, что рассматривает пейзаж за окном. Словно он с самого утра решает какие-то жизненно важные вопросы, что вроде бы не должно быть свойственно для обычного студента, который только что проснулся и еще не допил свой первый кофе. Но Нил не был обычным студентом — Руслан уже начал это понимать. Слишком дорогая машина, слишком большая квартира, слишком странные телефонные разговоры про поставки, про полицию, про каких-то сотрудников. Что-то здесь было не так. Что-то, чего Руслан не понимал, но что уже начало вызывать у него смутную, глухую тревогу — не ту, вчерашнюю, от которой хочется бежать, а другую, более взрослую, более осознанную. Следом раздался звонок. Телефон Нила завибрировал — коротко, сухо, без всякой мелодии, только вибрация, такая же деловая, как и всё в этом автомобиле, — и Нил почти молниеносно, среагировав быстрее, чем Руслан успел моргнуть, приложил телефон к уху. Большим пальцем он одновременно убавил громкость динамиков — нажал на кнопку, даже не глядя, на ощупь, потому что знал расположение всех элементов управления на корпусе, как свои пять пальцев. Его лицо, только что расслабленное, почти сонное, мгновенно изменилось. Стало жестче, собраннее, старше. Исчезла та домашняя, уютная небрежность, которая была на кухне, когда он с закрытыми глазами сидел, опершись щекой на ладонь. Теперь перед Русланом сидел другой человек — тот самый, которого он увидел в коридоре в первый раз. Холодный. Собранный. Опасный. Гримасы на его лице менялись с удивительной скоростью — быстрее, чем Руслан успевал их считывать, — и все они были с мрачным оттенком. Сначала брови сошлись к переносице, между ними залегла глубокая вертикальная складка. Потом глаза сузились, став похожими на щелочки, в которых застыл холодный, расчетливый свет. Потом губы сжались в тонкую линию, почти исчезли, и Руслан увидел, как на скулах заиграли желваки — Нил сжимал челюсть, сдерживая себя, не позволяя голосу подняться выше определенного уровня. Он говорил тихо, почти шепотом, но в этом шепоте слышалась сталь — та самая, которой он, наверное, разговаривал с подчиненными, когда те совершали непростительные ошибки. Руслан не слышал, что говорят на том конце провода — динамики были выключены, голос собеседника тонул в шуме двигателя и шелесте шин по асфальту, — но он видел реакцию Нила и понимал: разговор был неприятным. Сложным. Таким, который требует всей его концентрации и всей его выдержки. — Владимир Михайлович, — начал Нил, и голос его был ровным, но с той вибрирующей ноткой, которая появляется, когда человек сдерживает раздражение, — я не могу сегодня устр.. — Он запнулся, осекся на полуслове, и Руслан заметил, как его взгляд на долю секунды метнулся в сторону — на него, на первокурсника, который сидел рядом и, казалось, смотрел в окно, но на самом деле слушал, затаив дыхание. Нил почти оговорился. Почти сказал что-то, чего не следовало говорить при постороннем. Что-то, связанное с его работой, с его должностью, с тем, что он скрывал за этим расплывчатым «почти». — Уволить этого человека, — поправился он, сделав ударение на слове «уволить», как будто хотел убедить невидимого собеседника, а может быть, и самого себя, что речь идет именно об увольнении, а не о чем-то другом, более серьезном. — У меня и свои дела есть! — голос его чуть повысился, в нем прорезалась та самая хриплая, командирская нотка, которую Руслан запомнил навсегда. — У меня учеба весь день, — добавил он, и это прозвучало почти жалобно, почти по-детски, будто он оправдывался перед строгим учителем за невыполненное домашнее задание. Он замолчал на секунду — собеседник что-то говорил, и Нил слушал, не перебивая, только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая его внутреннее напряжение. Пальцы его, лежавшие на подлокотнике, перестали постукивать — замерли, вцепившись в кожу, побелев на костяшках. — Да, я не один, — сказал он наконец, и в его голосе появилась та осторожность, которая бывает, когда человек понимает, что сказал лишнего, и теперь пытается минимизировать ущерб. — Всё, мне неудобно говорить, — отрезал он, не дожидаясь ответа. — До свидания. Он сбросил вызов — коротким, резким движением, даже не глядя на экран, — и убрал телефон в карман спортивных штанов, которые были на нем: серых, мягких, с завязками на талии, которые он даже не затянул после сна. На секунду его лицо осталось напряженным, застывшим, будто он всё еще вел этот разговор, всё еще отвечал на вопросы, всё еще защищался. А потом он выдохнул — длинно, с каким-то облегчением, — и его плечи чуть опустились, расслабились, возвращаясь в то ленивое, вальяжное состояние, которое было до звонка. Но Руслан видел: напряжение никуда не ушло. Оно просто спряталось глубже, под кожу, под мышцы, в те места, где его не видно, но где оно продолжает жить и пульсировать. Тушенцов невольно повернул голову в сторону Нила — медленно, как во сне, потому что не мог не повернуть, потому что любопытство пересилило страх, потому что вчерашняя откровенность создала между ними что-то вроде моста, по которому теперь можно было ходить туда-сюда, задавая вопросы, которые раньше были под запретом. Его бровь вопросительно выгнулась, поднялась так высоко, что почти скрылась под челкой. Глаза его — большие, темно-карие, с длинными ресницами — прищурились, став похожими на две узкие щелочки, в которых застыло недоверие и любопытство в равных пропорциях. Он смотрел на Нила так, будто видел его впервые, будто этот звонок открыл какую-то новую, неизвестную сторону его личности, о которой Руслан не догадывался, но которая, кажется, была самой важной. — Ты где-то на высокой должности работаешь? — спросил он, и голос его звучал тихо, почти шепотом, потому что он не был уверен, имеет ли право задавать этот вопрос, но уже не мог остановиться. — Ну.. почти, — ответил Нил, и в его голосе не было привычной уверенности. Он отвел взгляд в сторону — на окно, на серое небо, на проплывающие мимо здания, — и Руслан заметил, как его пальцы, лежавшие на подлокотнике, снова начали постукивать: тук-тук-тук, быстрее обычного, нервнее. Он явно не хотел продолжать эту тему. Явно надеялся, что Руслан оставит его в покое. Но Руслан был не из тех, кто оставляет в покое, когда чувствует, что ему что-то не договаривают. — А если конкретнее? — Руслан еще выразительнее выгнул бровь и наклонил голову набок, как собака, услышавшая незнакомый звук. В его позе, в его взгляде, в его интонации было что-то почти игривое, почти кокетливое, хотя он сам этого не осознавал. Просто вчерашняя близость — когда он спал на груди у Нила, когда они говорили о самом сокровенном, когда он признался, что гей, а Даня не отвернулся, не испугался, не сказал ничего оскорбительного, — дала ему право на эту интонацию. На эту бровь. На этот наклон головы. В этот момент водитель — Дмитрий, который всю дорогу молчал, как рыба, и только изредка поглядывал в зеркало заднего вида, оценивая ситуацию, — громко кашлянул. Нарочито громко, так, что звук прокатился по салону, ударился в стекла и затих где-то в багажнике. Руслан перевел взгляд на него и увидел, как Дмитрий смотрит в зеркало на Нила — не на него, на Нила, — и в этом взгляде было что-то, напоминающее сигнал тревоги. Открыто сигналя своему боссу, что диалог переходит дозволенную границу, что Руслан задает слишком личные вопросы, что Нил не должен на них отвечать, что пора сворачивать тему, пока не стало поздно. Кашин, кажется, понял этот сигнал. Или просто сам решил, что достаточно. — Неважно, — сказал он, отрезая тему, как гильотина отрезает голову. — Неинтересная у меня работа. — Он повернулся к Руслану, и в его взгляде — голубом, утреннем, еще сонном — появилась та самая насмешливая искорка, которую Руслан уже начал узнавать. — А ты где-то работаешь? — спросил он, переходя в контратаку, возвращая разговор в более безопасное русло, где он мог задавать вопросы, а не отвечать на них. — В кофейне возле универа подрабатываю, — ответил Руслан, и в его голосе не было гордости — только усталая констатация факта, как у человека, который делает это не потому, что хочет, а потому, что надо. — Два-три раза в неделю. На жилье и еду хватает в целом.. — он запнулся, потому что хотел добавить «в целом, но не на такси», но передумал. Не хотел выглядеть жалким. Не хотел, чтобы Нил думал, что он жалуется. — Довольно ожидаемо для приезжего первокурсника, — сказал Нил, и в его голосе не было осуждения — только спокойное, почти профессиональное наблюдение, как у человека, который видел много таких, как Руслан, и знает, чего от них ждать. — Ты из Сибири? — спросил он, и вопрос прозвучал так, будто он уже знал ответ и просто проверял, соврет Руслан или скажет правду. — Ты, сука, точно меня пробил и преследуешь! — воскликнул Руслан, и в его голосе смешались возмущение и какое-то странное, почти веселое удивление. Он резко повернулся к Нилу, глаза его расширились, брови взлетели вверх. — Откуда ты знаешь, где я родился? — спросил он, и в этом вопросе было столько искреннего недоумения, что Нил, кажется, на секунду растерялся. — Я просто спросил, — ответил он, пожимая плечами, и его лицо снова стало непроницаемым — тем самым, которое Руслан видел в коридоре в первый раз. Холодным. Спокойным. Ничего не выражающим. — Ты спросил для подтверждения, — отрезал Руслан, и в его голосе появилась та самая колючесть, которая была его защитой от мира. — Да, я из Сибири, — сказал он, с наигранным возмущением, которое, впрочем, не могло скрыть того, что ему было приятно, что Нил запомнил — или узнал — откуда он. — Городок под Красноярском, — добавил он, отворачиваясь к окну, чтобы Нил не видел его лица, потому что на его лице, кажется, появилась улыбка, которую он не хотел показывать. Он смотрел на проплывающие мимо здания — старые, петербургские, с лепниной на фасадах и высокими окнами, — на редких прохожих, которые кутались в куртки и торопились по своим делам, на мокрый асфальт, в котором отражалось серое небо, и думал о том, что этот город, который еще вчера казался ему чужим и враждебным, сегодня выглядит иначе. Теплее. Дружелюбнее. Может быть, потому что он выспался. Может быть, потому что на нем чужая, но теплая кофта. А может быть, потому что рядом сидит рыжий парень с веснушками на шее и с холодными голубыми глазами, который почему-то знает, откуда он родом, и почему-то не выгнал его, когда мог. И от этого «почему-то» у Руслана внутри разливалось тепло, такое же теплое, как вчерашний виски, но без горечи и без похмелья. — Красноярск — красивый город, — сказал Нил тихо, почти себе под нос, и Руслан, услышав это, почувствовал, как его сердце сделало странный, сбивчивый кульбит. Он не обернулся. Продолжал смотреть в окно, на серое небо, на капли дождя, которые всё еще изредка падали на стекло, оставляя после себя тонкие, прозрачные дорожки. Но уголки его губ дрогнули, поднялись на долю миллиметра, и он не стал их опускать. — Ага, — ответил он, и в этом одном слове было столько всего: и тоска по дому, и сожаление о том, что он уехал, и благодарность за то, что Нил сказал «красивый», а не «промышленный» или «захолустный», как говорили другие. Даня ничего не ответил. Только посмотрел на Руслана — на его профиль, на его темные волосы, которые ветер из приоткрытой форточки чуть шевелил, на его бледную щеку, на которой играл утренний свет, — и отвел взгляд. Пальцы его на подлокотнике снова начали постукивать: тук-тук-тук, медленно, задумчиво, в ритм каким-то его собственным мыслям. Дмитрий, водитель, молча вел машину, не вмешиваясь, не кашляя, не подавая сигналов. В салоне играла тихая, спокойная музыка — что-то инструментальное, без слов, что-то, что не отвлекало, а наоборот, погружало в легкую, приятную дремоту. За окном проплывал Петербург — серый, холодный, прекрасный в своей суровой красоте. А внутри автомобиля было тепло, пахло кожей и кофе, и два парня сидели рядом — не слишком близко, но и не слишком далеко, — и каждый думал о своем. И оба, наверное, чувствовали, что между ними что-то меняется. Что-то, чему еще нет названия, но что уже нельзя игнорировать. Что-то, что заставляет сердце биться чаще, а пальцы — постукивать по подлокотнику в нервном, счастливом ритме. Что-то, что, возможно, однажды станет началом чего-то большого. А может быть, уже стало.